Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 86 – Николай Животов

— Я, ваше превосходительство, прослужил двадцать пять лет на заводе Петухова и вынянчил, можно сказать, на своих руках эту девушку.

— А вы? – обратился Густерин к Павлову.

Тот замялся и несколько сконфузился.

— Извольте… Мы были когда-то братья по вере с Петуховым, или, лучше сказать, Петухов с моим отцом. Потом Петухов перешел в единоверие, а я, после смерти отца, сделался начетчиком нашего филипповского согласия. Дочь Петухова, которую я часто встречал раньше, очень мне нравилась, и я мечтал перейти также в единоверие, заслужить ее взаимность, а там… Но Куликов опередил меня…

— Простите, господин Павлов, за нескромный вопрос: дочь Петухова не знала о ваших намерениях, вы не объяснились ей в любви, не замечали каких-либо чувств с ее стороны?

— О ваше превосходительство, я первый раз говорю сам об этих чувствах. Не только Гане, но, кажется, я сам себе еще не признавался в этих чувствах. Ганя и не подозревает!

— Еще вопрос: эти чувства потухли в вас или вы по-прежнему интересуетесь дочерью Петухова?

— Что вы, ваше превосходительство, разве я могу интересоваться чужими женами?! Для меня она – страдающая женщина.

— Теперь мне ясно, но почему же вы тотчас, по возвращении из Орла, не пришли ко мне с этими сведениями?

— Степанов искал случая повидаться с Ганей, а между тем его уволили с завода; я ничего не знал, думал, они живут счастливо. Да и с какой стати мне расстраивать чужие семьи? Бог с ними! А теперь…

— Вы согласитесь поехать опять в Орел с нашим агентом?

— Не только в Орел – в Сибирь, на Сахалин, куда прикажете, ваше превосходительство, – воодушевленно произнес Павлов.

— Вот видите, – заметил Густерин, – вы уже и неискренни. Сейчас сказали, что не питаете к дочери Петухова никаких чувств, а оказывается, готовы для нее на Сахалин идти. Неужели, по христианскому долгу, вы готовы за всякого идти в огонь и воду?

Павлов ничего не ответил и перебирал в руках свой картуз. В кабинет возвратился чиновник в очках.

— Вот дело в трех томах об арестанте, именующем себя Макаркой-душегубом.

— Положите, мы его после разберем с вами.

— О Куликове нашли что-нибудь?

— Куликов Иван Степанович, содержатель «Красного кабачка» за заставою, привлекался два раза к следствию, но оба раза в качестве свидетеля и оба раза почти одновременно, в сентябре прошлого года. Во-первых, по делу о притоне воров, накрытом на черной половине его трактира, и, во-вторых, по делу Коркиной, которая созналась в убийстве своего первого мужа. Достойно удивления, что, по словам Коркиной, заговор об убийстве ее мужа приведен в исполнение Макаркою-душегубом, а Куликов запугивал ее этим. Поведение Куликова в камере следователя признано самим следователем «странным», а Коркина на очной ставке высказала предположение, не он ли и есть Макарка-душегуб. Все это записано следователем в протокол.

Густерин даже привскочил на кресле:

— Скажите, господин Степанов, Куликов не подозревает, что вы ездили наводить о нем справки?

— Нет, едва ли Ганя ему это сказала!

— Я тоже полагаю, что нет! Иначе он не сидел бы покойно у заставы!

— Я на этих днях видел его на заводе, – прибавил Степанов.

— Прекрасно, значит, вы, господин Павлов, согласны совершить вторую прогулку в Орел?

— Хоть сейчас.

— Ловлю вас на слове. Теперь первый час. В три часа идет почтовый поезд в Москву с прямой пересадкой на Орел. Завтра вечером вы будете в Орле. Согласны?