Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 83 – Николай Животов

— Дочь моя, – сквозь слезы, душившие его, говорил старик, – да скажи же мне, что с тобой? Ты несчастна, это я вижу, но в толк не возьму, какие припадки у тебя делаются! Ты всегда была так здорова! Кто тебя лечит? Что у тебя?

— Папенька, я совсем здорова, ничего не болит у меня и никаких припадков нет!

— Но ты посмотри, посмотри на себя!

Он почти угадывал истину, хотя Ганя ничего еще не сказала ему. Этот изнуренный вид, следы побоев, потухший взор, худоба – все это красноречиво говорило о пережитом. Тимофей Тимофеевич вспомнил, с каким упорством зять не хотел привести к нему жену и согласился только тогда, когда он неожиданно сам собрался идти к ним. Вспомнил он неопределенные, уклончивые ответы зятя относительно болезни Гани; ему удалось однажды уловить магический взгляд Ивана Степановича, брошенный на жену, которая сразу испуганно притихла. Все то, на что он прежде не обращал внимания, теперь представлялось ему ясным доказательством истинной причины гибели дочери.

И слезы опять подступили к горлу. А Ганя находилась в состоянии полудремоты. Но состояние это было благотворным, целебным бальзамом для исстрадавшейся женщины. На лице ее появилось отражение того блаженного покоя, который покинул ее с момента появления в доме Куликова. Тимофей Тимофеевич узнал свою прежнюю Ганю, и сердце его радостно забилось. Он бережно приподнял ее с кресла, перенес на постель, уложил и перекрестил. Ему стало легче на душе. Он опустился на колени перед большим киотом со старинными иконами и тремя теплившимися лампадами. Давно не молился он так горячо, страстно, как тот мытарь, который бил себя в грудь и произносил: «Господи, буди милостив ко мне грешному!»

Больше часа он простоял перед киотом. Ганя спала крепким спокойным сном. На цыпочках он вышел из спальни и прошел в кабинет. Здесь Иван Степанович продолжал шагать из угла в угол.

Увидев входящего Тимофея Тимофеевича, он слегка вздрогнул, что случалось с ним каждый раз, когда он не чувствовал под собой почвы. Он не знал, выдала ли его жена, к чему пришли они на совещании, все ли знает старик, на что решится, и поэтому, в свою очередь, Куликов боялся взять неверный тон, не мог угадать, как ему вести себя.

Петухов прошел к столу, опустил голову на руки и едва сдерживал слезы.

— Папенька, – начал тихо Куликов.

Старик вскочил как ужаленный:

— И ты смеешь называть меня отцом? Ты! Ты палач моей дочери! Злодей, загубивший ее молодость, красоту, жизнь?!

«Все знает», – мелькнуло в голове Куликова, и, посылая мысленно проклятие жене, он сразу овладел позицией.

— Папенька, – повторил он, бросаясь к нему в ноги, – выслушайте, дайте слово молвить!

Глаза их встретились. Старик, только что готовый растерзать палача-зятя, остановил на нем долгий взгляд и затих.

Куликов воспользовался моментом:

— Выслушайте и после казните! Возьмите нож и рассеките мне голову, если я заслужил это, но прежде выслушайте. Папенька, неужели я не чувствую, не понимаю всех благодеяний, которыми вы осыпали меня? Неужели я зверь какой-нибудь бесчувственный, чтобы напрасно мучить, истязать нежно любимую жену, которая для меня все? Подумайте, что вы говорите! Ведь это бессмыслица! Клянусь вам всем, что у меня есть святого, всем, что мне дорого, – я неповинен! Я люблю до безумия вашу дочь – мою жену, я питаю безграничную привязанность к вам – моему благодетелю и, кроме добра, кроме счастья вам и себе, ничего не желаю. Выслушайте.