Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 96 – Николай Животов

Дамы разбрелись по соседним кустам, подложив под голову подушки и покрывшись своими платками. Игнатий заложил банк, но Мартын сейчас же сорвал его. То же повторилось и с Андреем. Они выпили, и тогда Мартын сам заложил, но вместо денег вынул лист бумаги и карандаш.

— На запись будем играть. Я тоже платить не стану. Отвечаю триста.

Игра пошла азартная. Партнеры меньше двадцати пяти не писали. Игнатию не везло окончательно. Андрей играл вничью. Мартын устроил банк и передал следующему. Взошло солнышко, совсем стало светло, а товарищи все «резонились». Дамы мирно спали. Раздался протяжный рожок пастуха. Оживилось Горячее поле. Потащились в город за добычей безместные.

— Пора, братцы, кончать, надо соснуть, – объявил Мартын.

— Подводи записи.

— Игнатий проиграл девятьсот двадцать два рубля. Андрей выиграл шестнадцать рублей.

— Ай да Игнатий, молодчина, вот без малого тыщу и продул. Теперь хочешь не хочешь – посылай.

— Сам пойду! Во как! Не токмо пошлю!

Он встал, потянулся, зевнул.

— А который теперь час может быть?

— Солнце высоко, часов семь-восемь есть.

— Пора идти, а то уедет… Я мигом… Вы меня здесь ждите…

Приятели не дождались Игнатия, как осенью в «Красном кабачке» громилы не дождались Гуся. Куда делся Игнатий? Бедная Катя все глаза выплакала, ходила узнавать и получила тот же ответ, как некогда громилы.

— Вошел, но не выходил из дому.

— Где же он? Куда делся?

Никто не мог на это ответить.

С опухшей от нескольких ночей пьянства и оргий физиономией Иван Степанович вошел утром в кабинет тестя, где застал и жену. Петухов сидел, наклонившись над столом, а Ганя стояла возле, обвив его шею руками. При появлении Ивана Степановича оба они вздрогнули.

— Здравствуйте, папенька, здравствуй, жена, – подошел к ним Куликов.

— Здравствуй, зятек, – произнес Тимофей Тимофеевич, – а мы только что о тебе говорили: два дня не было.

— В Новгород уезжал по делам.

— Видишь ли, уехал в Новгород и не сказал ничего! А завод? Так нельзя, мой милый, делать! Я пригласил вернуться на службу Степанова.

— При-гла-си-ли! – почти вскрикнул Куликов, совершенно забыв свой нежный, минорный тон, и напускная улыбка исчезла с его лица, сделавшегося сразу суровым.

«Эге, вот ты какой», – подумал старик, уловив это превращение, и проговорил громко:

— Да, пригласил, и на днях он обещал вступить в управление; я предложил ему переехать назад в свою прежнюю квартиру.

— Но зачем вы это сделали, разве вы не знаете, что я уволил его за непочтительность и не могу быть с ним на заводе!

— Да тебе и нечего там делать. Я попрошу тебя вовсе не вмешиваться в заводские дела. Ты мне запустил так завод, что я не узнал его после болезни!

— Благодарю вас за аттестацию. Так что же прикажете мне делать в вашем доме?

— Послушай, Иван Степанович, нам нужно с тобой серьезно переговорить. Ведь я совсем не знаю, какие у тебя дела, чем ты занимаешься, что ты делал в Новгороде два дня, зачем туда ездил, да и ездил ли еще?! Правда, я несколько поздно спохватился, но во всяком случае, лучше поздно, чем никогда!

Куликов слушал молча, опустив голову; он успел овладеть собою, но все еще не мог прийти в себя от неожиданности; в последнее время у него промахи следуют за промахами: как мог он не позаботиться завести около себя на заводе верного человека – шпиона, который доносил бы ему все, что происходит?! Слишком он понадеялся на себя, на свои силы!