Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 98 – Николай Животов

«Эге, мягче стал, – пронеслось в голове Куликова. – Очевидно, это ее шутки со Степановым; ну, попомните вы меня, голубчики! Недолго вам удастся попраздновать победу! Не на того напали!! Надо, однако, торопиться, пока Степанов не водворился; этот, кажется, лучше из всех меня раскусил, только руки коротки, не доросли!»

Куликов повернулся уходить. Видимо, роль покорной овечки, которую он разыгрывал, стоила ему огромных усилий, потому что, как только он повернулся, физиономия его приняла обычное зверское выражение, со стиснутыми зубами и выкатившимися глазами, налитыми кровью. Довольно увидеть его с таким выражением лица, чтобы понять сразу, что это за человек. Ганя видела его таким часто, и потому-то один голос его заставлял ее дрожать. Эта разбойничья голова с глазищами тигра жаждала крови, как голодный хлеба, и томилась в роли покорного зятя.

Видит она свою жертву, да взять нельзя.

— Пора, пора, – шептал он, удаляясь, – довольно терпения; дальше медлить нельзя; надо кончать со стариком и вступить в полные права хозяина.

А Петухов остался визитом зятя очень доволен, и тревожная наболевшая душа его почувствовала некоторое облегчение.

— Ганюшка, – обратился он к дочери, – что ж ты молчишь?

— Ничего, папенька.

— Что ты скажешь насчет его?

— А что?

— Есть надежды?

— Нету, папенька.

— Что ты? Отчего. Кажется, он того… Может, он и вправду ничего себе.

— Я не могу жить с ним, папенька!

— Ах, не говори так, дочь моя! Грех великий! Конечно, если нужда заставляет, супруги расходятся; но долг наш испробовать все средства, прежде чем решиться на такой шаг! Вот я пересмотрю все документы его. Может быть, окажется, что он и недурной человек. Тебя он любит. Если бы не любил, не стал и бить. Только любя бьют, дочь моя. Не зверь же он. Оно, конечно, больше я не буду тебя неволить. Нет, нет, Господь с тобой, делай как знаешь, живи у меня. А все-таки хорошо было бы с мужем жить, по закону, как церковь велит. Худой мир лучше доброй ссоры, говорили старики.

— Подождем, папенька, увидим. Божья воля…

— Подождем, доченька, подождем.

Старик обнял дочь – и они замерли в объятиях. А из дому выходил в ту минуту Куликов с одним из рабочих, которого решил подкупить. Зять злобно посмотрел на окна кабинета и прошептал:

— Скоро, скоро, старый черт, ты узнаешь меня. Недолго куражиться!..

Четыре землекопа дружно снимали один пласт земли за другим, и холм быстро исчезал, сравниваясь с поверхностью крутого берега Волги. Но во время работ к группе наблюдавших за работами подошел господин в цилиндре.

— Не могу ли я видеть господина прокурора, – обратился он ко всем.

— Я прокурор, что вам угодно? – ответил высокий брюнет лет тридцати пяти.

— Я чиновник петербургской сыскной полиции, – тихо проговорил он, предъявляя открытый лист. – Командирован в ваше распоряжение по делу Коркиной об убийстве Смулева.

— Ах, прекрасно, мы как раз только вот начали раскопки места, где предположено, что зарыт труп убитого. Пожалуйста, прошу вас принять участие в дознании, это очень полезно для нас; дело какое-то темное, загадочное и поднято самою Коркиною. Вот она, посмотрите, как убивается.

Елена Никитишна, бледная, дрожащая, не отрывала глаз от заступов землекопов и ничего не видела и не слышала. Она гордо выпрямилась, и суровое выражение не сходило с ее лица. Можно было принять ее скорее за грозного мстителя, чем за обвиняемую.