Книга Верой и Правдой, страница 108 – Александр Ольшанский

— Да, – сказал Денис, подходя к окну и глядя в пустынную, залитую бледным светом улицу. – Бесполезно. Значит, нужно наступать. Но не здесь.

Он повернулся к жене. В его глазах горел тот огонь, который видел когда-то в них Пётр, – упрямый, ясный, лишённый страха.

— Он проговорился, этот щеголь. «До послезавтра на закате». Значит, что-то должно случиться уже после этого. Что-то важное. То, что мы можем сорвать. Пашка докладывал: груз для Петербурга готовят на днях к отправке «к открытию диковинного зала». Уверен, речь о Кунсткамере. Значит, время ещё есть, но в обрез.

— Что будем делать? – спросила Дуняша просто, как спрашивала бы о том, что приготовить на ужин.

— Мы едем в Петербург, – сказал Денис. – Не как беглецы. Как охотники. И мы должны попасть туда раньше их груза. Найти его и показать всему свету, что в нём. Публично.

— Это безумие, – сказала Дуняша, но в её голосе не было протеста, лишь констатация факта.

— Нет, – возразил Денис, кладя руку на плечо жены и глядя на лицо сына. – Это единственный разумный выход. Иначе мы будем бегать до конца наших дней. А я хочу, чтобы наш сын жил не в страхе, а в мире, который мы ему отвоюем. Сегодня. Прямо сейчас.

Он подошёл к печи, отодвинул стул и вытащил из потайной ниши за кирпичом свёрток – все их бумаги, шифры, карту Дуняши. Положил на стол.

— Мы это не отдадим. Мы возьмём это с собой. И еще кое-что припасём. Как оружие. Ступай и разбуди Пашку. Скажи ему, чтобы готовил лошадей и крепкие сани. Мы все вместе выезжаем через час. Южным трактом, через Каргополь. Пусть думают, что мы бежим на восток.

Пока Дуняша, не тратя слов, собирала незаметный, но вместительный дорожный узел. А через час, когда безлунная ночь стала совсем непроглядной, двое скрытых тёплыми тулупами людей с укутанным ребёнком на руках вышли из дома. Пашка, мрачный и сосредоточенный, уже ждал у ворот с санями, запряжёнными парой выносливых меринов. Никто не произнёс ни слова. Денис помог Дуняше с Алёшкой устроиться в санях, набросал на ноги сена и овчин. Пашка вскинул вожжи. Санные полозья скрипнули по утоптанному снегу, выехали на пустынную улицу и рысью двинулись к южной заставе, туда, где дорога, ухабистая и разбитая, начинала свой долгий путь вглубь России, возможно, к самому сердцу будущей бури.

Санный путь на юг от Архангельска был не дорогой, а долгим испытанием холодом, безмолвием и тревогой. Они миновали Каргополь, утопающий в снегах древний город с куполами, почерневшими от времени, и свернули на менее людный тракт, ведущий к Онежскому озеру. Два дня пути под низким свинцовым небом, две ночи в дымных, пропахших овчиной и кислыми щами ямских избах. Пашка, неутомимый, вёл лошадей, выбирая путь по едва заметным вехам. Дуняша, закутанная в тулуп, казалась статуей молчания, лишь её руки, постоянно поправлявшие обёрнутого в овчину ребёнка, выдавали внутреннее напряжение.

На третий день, когда леса пошли гуще, а избёнки попадались всё реже, они решили рискнуть и остановиться на днёвку в покинутой лесорубской заимке. Сруб, занесённый по окна снегом, оказался цел. Пашка развёл в каменном очаге огонь, растопил снег в котле. В тесном, пропахшем сыростью и старым дымом пространстве наконец можно было выговориться.

— Дальше так нельзя, – первым нарушил молчание Денис, грея руки у огня. – Ехать и ехать, просто бежать – нас нагонят через несколько дней. Ямщики запомнят, в станционных книгах отметят. Вешняков не дурак, он перекроет все дороги на восток и север. Значит, бежать можно только туда, где он не ждёт.