Книга Верой и Правдой, страница 110 – Александр Ольшанский

Денис не стал спорить. Он знал, что она права. И знал, что её ум, её феноменальная память и её хладнокровие будут оружием не менее важным, чем его собственная решимость.

Пашка вздохнул, поняв, что переубедить сестру невозможно. Он наморщил лоб и почесал своей огромной ручищей затылок.

— Ладно. Значит, так. Я знаю человека в Вытегре, старовера. У него свои лошади, он перевозит товары в обход застав. От него можно до Тихвина пройти, а там уже – прямая дорога на Неву. Денег у нас в обрез, но я могу у него в долг взять, под честное слово. Он подскажет надежных людей с лошадьми и дальше. А вот в Питере…

— В Питере я знаю одного отставного боцмана с «Штандарта». – Оживился Калмыков, – Живёт на Васильевском острове, в слободе. Человек проверенный, рот на замке. У него можно будет укрыться первое время.

План обретал черты. Они проложили маршрут: через Вытегру, Тихвин, дальше на Новгород и оттуда – на Петербург. Почти семьсот вёрст по зимнику. Ежедневные переходы по тридцать-сорок вёрст, смена лошадей, ночлеги в избах у «своих» людей. Рискованный марш-бросок через спящую, заснеженную Россию.

Денис вспомнил, что перед самым выездом, когда сани уже были готовы, Дуняша неожиданно вынула из своего узелка маленький, тщательно завёрнутый предмет. Это была икона-складень, «походница», с изображением Николая Чудотворца и Георгия Победоносца. Медная, потемневшая от времени.

— Матери моей, – тихо сказала она, кладя её в руку Денису. – Она с ней от Вологды до Архангельска шла. Держи всегда при себе.

Денис, не будучи особо набожным, взял тогда тёплую от тела металлическую пластину и сунул её за пазуху. В этом жесте была не столько вера, сколько связь с тем миром простой, прочной жизни, которую они защищали.

Они снова тронулись в путь под вечер, рассчитывая ехать ночью, когда меньше глаз. Лес поглотил их. Только скрип полозьев, храп лошадей да бесконечная, гипнотизирующая белизна снега. Дуняша, прижав к себе Алёшу, задремала. Пашка, укутанный в тулуп с головой, вглядывался в сумрак, выбирая дорогу. Денис же, сидя рядом с ним, думал.

Он думал о Петре. Тот послал его с тайным заданием, а потом забыл про него. Получается… бросил, отдав на растерзание слугам Голицына с их интригами. Теперь Денис ехал к царю не как верный слуга, а как обвинитель. Он вёз с собой не только свидетельства заговора, но и горькое понимание того, как устроена империя, которую Пётр строил с такой яростной энергией. Её фундамент трещал от противоречий: между новой наукой и старой верой, между европейским лоском и азиатской жестокостью, между мечтой о прогрессе и грязной реальностью заговоров.

«Что будет, когда нашей воли не станет?» – слова, будто витавшие в воздухе, казалось, звучали в шуме ветра в вершинах сосен. Денис отгонял горькие мысли. Его дело сейчас было не философствовать, а выжить и выполнить долг. Не перед царём, а перед семьёй, что доверилась ему, перед Пашкой, что рисковал жизнью, перед памятью невинно заподозренного и замученного калмыцкого парнишки, которым он когда-то был.

На рассвете они выехали на берег замёрзшей реки Вытегры. Вдалеке виднелись огоньки деревни. Пашка остановил лошадей.

— Вон та изба, с высоким забором, – показал он. – Там наш человек. Но правила такие: ни имён, ни разговоров. Поедим, сменим лошадей, и дальше. Договорились?