Книга Верой и Правдой, страница 174 – Александр Ольшанский

Евдокия, войдя с ведёрком, в котором плескалась вода из колонки, увидела его застывшую фигуру и взгляд. Она молча поставила ведро, подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— Зачем это?

— Напоминание, – тихо сказал Денис. – Наш шифр.

— Зачем ты его хранишь?

Денис задумался. Действительно, зачем? В этом свитке была заключена вся тайная механика заговора, которая едва не погубила их всех. Знание, которое могло бы сделать его опасным для кого-то или, наоборот, привлечь к нему внимание тех, кто ещё интересовался подобными вещами.

— Не знаю. Кажется, что выбросить – всё равно, что не закрыть какую-то дверь до конца.

— Эта дверь должна быть не просто закрыта, – твёрдо сказала Дуняша. – Её нужно замуровать. Так, чтобы и мысли не было её открывать. Этому знанию не место в нашем доме, Денис. Мы отвоевали наш покой и тишину. Хватит с нас.

Она взяла со стола пергамент, не встречая сопротивления. Подошла к печи, где ещё тлели угли от готовки ужина. Развернула свиток. При свете лампады можно было увидеть странные, геометрические символы, сплетающиеся в замысловатые узоры. Знаки, за которыми стояли яды, измена и смерть.

Дуняша не стала долго разглядывать. Она спокойно, без сожаления, сунула пергамент в печь, на красные угли. Бумага почернела по краям, свернулась, вспыхнула ярким, коротким пламенем и превратилась в лёгкий, серый пепел, который тут же унесло тягой в трубу.

Денис наблюдал за этим, и странное дело – он почувствовал не потерю, а освобождение. Словно последняя невидимая цепь, связывавшая его с тем тёмным прошлым, лопнула. Пепел от шифра смешался с пеплом от берёзовых поленьев – самым обычным, домашним пеплом.

Он обернулся к Дуняше, взял её за руки. Они были немного запачканы сажей.

— Спасибо, – сказал он просто.

— Не за что, – ответила она, и в её глазах светилось глубокое, спокойное понимание. – Теперь всё. Только вперёд. Крепость, сигналы, Алёша, дом. Наша жизнь.

Она была права. Прошлое было сожжено. Настоящее – вот оно, за окном: сумерки над гаванью, где покачивались на воде остовы строящихся кораблей, тёплый свет в их окне, запах щей из печи и тихое посапывание заснувшего в кроватке сына. Жизнь, простая, трудная, но невероятно ценная. Эпилог борьбы. И её счастливый итог.

Денис встал, подошёл к окну. На западе, над свинцовой гладью залива, догорала алая полоса заката. На южных бастионах, где ещё кипела работа при свете фонарей, взвилась в воздух пробная сигнальная ракета, оставив в небе короткий, зелёный, искрящийся хвост. Сигнал. Сигнал к продолжению жизни, труда, службы. Он обернулся к жене, улыбнулся – впервые за последнее время широко и безоглядно.

— Завтра начнём испытания новой комбинации флагов, – сказал он. – Нужно, чтобы было видно и в тумане.

Листья на чахлых деревцах, что росли у адмиралтейского сада, долго не желали желтеть и облетать. Лишь к середине октября первый утренник посеребрил траву, а воздух наполнился тем особенным, прозрачным холодком, который предшествует долгой зиме. Контр-адмирал Калмыков возвращался с заседания Адмиралтейств-коллегии, куда вызывали по пустяковому делу, и теперь медленно шёл по набережной, глядя на серую, чуть тронутую рябью воду залива. Экипаж он отпустил – хотелось пройтись пешком, размять старые кости и подышать перед неизбежными докладами и бумагами.