Книга Верой и Правдой, страница 81 – Александр Ольшанский

Началось мытьё – неспешное, ритуальное. Мылись щёлоком, сваренным из золы и жира, терли тело грубыми мочалами из отмоченной липы. Гаша, с наслаждением растирая себе спину, приговаривала:

— Вот она, женская-то наша доля. Мужик на промысле хоть волю видит, хоть зверя, хоть море. А мы – между баней да печью, меж ухватом да зыбкой. Как кобылы на привязи.

— Негоже так, Гаша, – тихо возразила Ульяна, поливая себе на голову тёплую воду из ковшика. – Мужик кормилец. Без него пропадём.

— Кормилец! – фыркнула Гаша. – Мой-то кормилец где? В шведской земле, поди, сгнил. А я вот жива. Сама себе и кормилец, и промысловик, и голова. Тяжело? Ох, не говори. Зато своя воля. Не надо с вечера гадать: трезвый ли придёт, бить ли будет, на боковую звать ли станет…

Марфа, парившая Дуняшу берёзовым веником, похлопывая им по спине и пояснице, ворчливо вставила:

— Всяк своё кресты несёт. Твоя воля – тоже крест. Одинокая ты, Гашенька. И детишек у тебя нет. А род-племя – это сила. Как в неводе рыба: одна – щука выхватит, а в куче – ей не подступиться.

— Так и нас, баб, в куче-то мужики давят, – не сдавалась Гаша. – Вечно им угождай: и обед свари, и портки постирай, и роди, и в постели не перечь… Раба, да и только.

Тут все взгляды невольно устремились на Дуняшу. Она была новенькой, чужой, и про её «Дениску» ходили разные слухи – то ли беглый он, то ли под царским гневом, но то, что молодая жена его боготворит, было видно невооружённым глазом. Дуняша, чувствуя на себе взгляды, откинула с лица мокрые волосы и улыбнулась – открыто, без тени смущения.

— А мне нравится угождать-то, – сказала она просто.

В бане на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в каменке да храпом младенца в люльке.

— Как это – нравится? – недоверчиво протянула Ульяна.

— Да так. Сварить ему обед – так чтобы пальчики облизывал. Постирать рубаху – чтобы пахла солнцем да травой. А уж… насчёт постели… – Дуняша покраснела, но не опустила глаз, – так тут и говорить нечего. Самое что ни на есть удовольствие.

Разразился взрыв смеха. Звонкий – у Гаши, грудной, раскатистый – у Марфы, сдержанный, нервный – у Ульяны.

— Ой, бабоньки, слышите! Удовольствие! – закатилась Гаша. – Да у меня от моего Пахома одно отвращение было! Как медведь, весь в шерсти, да ещё и водкой пропахший. Ляжет, храпит, а ты лежи да думай, как бы кутёнка на печке не раздавить.

— Всяк мужик разный, – философски заметила Марфа, поддавая пару. – Мой-то Степан, царство ему небесное, тихий был. Как тюлень на солнышке. И в этом деле… без задора. Зато не бил, не пил. И ладно.

Ульяна вздохнула так глубоко, что её худые плечи вздрогнули.

— Мой Игнат… он ничего. Но… давно уж я от него женской радости не чувствовала. Как будто обязанность одна. Придёт с промысла, усталый, злой. Быстренько своё дело сделает, да на боковую. И всё. А про ласку, про слово доброе… забыл, поди.

В воздухе повисло тяжёлое, сочувственное молчание. Оно было красноречивее любых слов. Дуняша, чувствуя, что задела больную струну, поспешила смягчить.

— Да я не хвастаюсь. Мне, видно, повезло. Дениска он… другой. Не зря, видно, по свету скитался, науки разные видел. Он и поговорить может, и посмеяться, и ребёнка как приголубит… И ко мне… – она снова смутилась, – не как к вещи. А как к союзнику, что ли. Словно мы одно целое.