Книга Верой и Правдой, страница 80 – Александр Ольшанский

Она кивнула, и в её глазах он увидел то же чувство, что и у него: передышка закончилась. Позади штиль, а впереди, возможно, буря. В их противостоянии с неведомым противником уже поднималась новая волна – тихая, еще невысокая, но оттого не менее важная. Сила – не в том, чтобы не падать. А в том, чтобы каждый раз находить в себе калмыцкое упрямство и поморскую стойкость, чтобы подняться. Они перестали быть беглецами. Они стали центром сопротивления. Маленьким, но упорным. Как корень ладанки, что пробивается сквозь камень.

Баня стояла на отшибе, в сторонке от изб, на самом краю высокого берега, над обрывом к речке. Срубленая из толстых смолистых брёвен, почерневших от времени и пара, она была не просто местом для мытья. Для женщин тони она была клубом, исповедальней, лечебницей и единственным местом, куда не смел сунуться ни один мужчина, будь он хоть сам хозяин артели. С раннего утра топили её по очереди, и теперь от её бревенчатых стен валил густой, душистый пар, таявший в морозном воздухе.

Дуняша, завернувшись в большой, домотканый плат и неся на руках полотенце и бидон с хлебным квасом, шла к баньке в компании трёх женщин. Была тут Марфа, хозяйка самой тони, женщина лет пятидесяти, широкая в кости, с лицом, словно вырубленным из мореного дуба, и руками, способными в одиночку вытащить невод. Была Ульяна, молодая, но уже уставшая жена одного из промысловиков, с вечно испуганными глазами и тихим голосом. И была самая колоритная – Агафья, или попросту Гаша, солдатка, чей муж пропал без вести в шведскую войну, женщина лет сорока, с острым языком, золотым зубом, который иногда сверкал, когда она смеялась, и неистребимой жаждой жизни.

— Заходи, заходи, Дуняшенька, парок-то нонче лёгкий, берёзовый! – крикнула Марфа, распахивая низкую, обитую войлоком дверь. Изнутри ударила волна такого густого, обволакивающего жара, что дыхание перехватило.

Внутри было темновато, лишь через маленькое заледеневшее окошко пробивался слепой солнечный свет, да пылала открытая каменка, сложенная из крупных валунов, на которых теперь лежали раскалённые докрасна камни. Воздух был напоён ароматами – горьковатым духом разогретых берёзовых веников, запахом хвои с полока, сладковатым дымком от тлеющей на каменке можжевеловой ветки, которой «выгоняли дух хворобы». По стенам висели пучки засушенных трав – душица, зверобой, мята, багульник. В углу стояла кадка с тёплой водой, а рядом – ушат с ледяной, принесённой с проруби.

Раздевались молча, с деловой привычкой. Гаша, стягивая с себя шерстяную понёву, громко ахнула от удовольствия:

— Ох, матки, и дождались! Спину-то ломит, будто на меня все котлы с ушицей свалили. А тут хошь на часок себя барыней почувствуешь.

— Барыня ты наша, – усмехнулась Марфа, ступая босыми, мозолистыми ступнями по тёплому половичку из лыка. – Барыня солёной треской да дегтярным запахом.

Первым делом, по древнему обычаю, все умылись водой, в которую Марфа бросила щепотку соли и угольков из печи – «смыть с глаз зависть, а с лица – недобрый взгляд». Потом полезли на полок, широкие, отполированные до гладкости телами многих поколений женщин лавки, поднимавшиеся тремя ступенями под самый потолок, где жар стоял столбом.

— Ну, девицы, держись! – гаркнула Марфа и, зачерпнув ковшом воды из кадки, плеснула её на раскалённые камни. Раздался оглушительный, шипящий взрыв пара, который густой, обжигающе-нежной волной накатился на тела. Все ахнули в унисон – кто от боли, кто от наслаждения. Дуняша, не привыкшая к такой крутой парилке, на мгновение захлебнулась, но потом горячий воздух проник в каждую пору, смывая усталость, тревогу, грязь скитаний.