Книга Верой и Правдой, страница 85 – Александр Ольшанский

На леске металась крупная, сильная рыбина. Фёдор не торопился, утомлял её, не давая уйти в коряги.

— Видишь? – сказал он, не отрывая глаз от лески. – Силу нужно не ломать, а утомлять. И направлять. С каким-то писарём так же. Его нельзя купить грубо – напужается и откажет. Его нужно… подвести к мысли, что союз с тобой – это его спасение. Или его выгода. Тонкая работа.

Щука, тёмно-зелёная, с бронзовыми боками, показалась у борта. Она была действительно крупной, фунтов на семь-восемь. Фёдор ловко подвёл её к лодке и багром аккуратно зацепил под жабру.

— Вот он, первый трофей, – с удовлетворением произнёс он, снимая крючок. – Не спешил – и получил. Запомни: кто спешит в нашем деле, тот делает ошибки. А ошибки в тихой воде видны сразу.

Они провели на озере несколько часов. Поймали ещё шесть щук поменьше и наловили на уху полтора десятка окуней. За это время Денис, под мерный стук волны о борт, обдумал план. Сеть, закинутая в Архангельск, должна была стать трёхслойной. Первый слой – Гришка и такие же, как он, «малые люди», глаза и уши на причалах. Второй слой – обиженные и пьяные, вроде Степана, источники информации изнутри системы, но ненадёжные. И третий, самый важный слой – тихие, умные, имеющие доступ к документам. Но у Дениса пока не было ни малейшего намёка на существование кандидата в такие союзники.

Возвращались они уже под вечер, когда солнце, бледное и холодное, клонилось к лесу. Туман окончательно рассеялся, и Денис смог оценить путь – они проделали извилистый маршрут через цепь озёр и проток, который городской человек никогда бы не отыскал без проводника. Фёдор, довольный уловом и молчаливой внимательностью своего ученика, на обратном пути разговорился о делах.

— Завтра Леонтий Прокопьич снова зайдет к нам и опосля поедет в город. Сможешь передать новую записку для Гришки. И, может, что для Павла. Надо тебе подумать, что написать. Слова должны быть как эти крючки – крепкие, острые и наживлённые чем-то привлекательным.

— Я напишу Гришке, чтобы он, если сможет, попробовал проследить за писарями или бухгалтерами конторы Еремеева. Узнать, кто из них не в фаворе, кто жалуется на жалованье, кого обижают. И чтобы он осторожно расспросил про заимку. Не сам, а через кого-то из местных. Сторожей, например. Им можно сулить меньше, они дальше от центра событий.

— Здраво, – кивнул Фёдор Аникич. – Малыми шагами. А для Павла… Ему нужна не инструкция, а надежда. Напиши, что сеть закинута, что дело движется. Что он не забыт. Для человека в каземате это важнее хлеба.

Когда они причалили к тоне, их встретил неожиданный гость. У избы, рядом с нартой, запряжённой парой мохнатых, крепких оленей, стоял Семёныч с Нюхчи. Но вид у него был не спокойный, как в прошлый раз, а встревоженный. Семён Семёныч о чём-то оживлённо говорил с Агриппиной и Дуняшей, которые слушали его с довольно мрачными лицами.

Увидев Фёдора и Дениса, Семён быстро заковылял к ним.

— Федя, а вот и ты. И мичман твой. Новости привёз. Нехорошие.

— Опять про Пашку? – спросил Денис, чувствуя, как холодеет внутри.

— И про Пашку, но не только. В городе новый слух пошёл. Будто бы мичман Калмыков не просто сбежал, а оказался вором-рецидивистом. Будто бы он, пользуясь доверием, похитил из канцелярии Адмиралтейства важные бумаги, касающиеся обороны порта, и продал их тем же англичанам. Слух пустили ловко – не через начальство, а через кабаки да базары. Теперь тебя, мичман, в народе не дезертиром зовут, а изменником и шпионом. И еще слух пущен, что цена за твою голову уже не просто от купцов, а от самой коллегии, якобы, назначена. Живого или мёртвого.