Книга Верой и Правдой, страница 88 – Александр Ольшанский

Сотня рублей – сумма для простого люда баснословная, годовой заработок крепкого хозяйства в самый лучший год! Искушение было огромным, а доверие к начальству, склонному платить за подобные услуги, – давно усвоенным фактом жизни. Семён передавал, что уже в Умбе, куда он заезжал за солью, местный староста, получив такую бумажку, собрал сход и принародно объявил, что «изменника калмыка» следует «иметь в виду и немедля доносить» ему. Пока что это были лишь слова, но семена страха и корысти были посеяны.

На тоне Фёдора Аникича жизнь внешне текла по-прежнему – дымок из трубы, стук топора, запах смолы и рыбы. Но в воздухе висело незримое напряжение. Агриппина, возвращаясь с соседней тони, где меняла сёмгу на ячневую крупу, вскользь заметила, что соседи «стали как-то глазасто поглядывать». Не с враждебностью, а с настороженным, оценивающим любопытством. Молва из-за слухов и подмётных писем быстро расползалась, как лесной пожар по сухим мхам.

В это тревожное время Фёдор Строгальный созвал свой, поморский «сход» – не шумное собрание, а тихое, деловое совещание с теми, кого считал самыми надёжными: с Леонтием Прокопьичем, только что вернувшимся из города, да с ещё двумя хозяевами соседних тонь – суровым, молчаливым Лукой и ворчливым, но честным Парфеном. Собрались в бане, чтобы пар да берёзовый веник отвратили лишние уши от стен.

Денис и Дуняша оставались в избе, но через бревенчатую стену доносились неясные обрывки разговора, глухой гул серьёзных, неторопливых голосов. Дуняша, сидя у печи и перебирая шерсть для пряжи, время от времени взглядывала на дверь. Денис же, пытаясь отвлечься, в который раз перечитывал ответную записку от Гришки Потапова, привезённую Леонтием.

Гришка отчитался кратко, но дельно: за Вешняковым следил. Тот щеголь жил на широкую ногу, снимал покои в доме у вдовы коллежского асессора, принимал гостей, среди которых был и капитан с «Сайрена». О заимке Еремеева под Холмогорами удалось узнать через родственника сторожа: место и впрямь охраняемое, высокий забор, собаки, въезжают туда раз-два в неделю закрытые повозки. Новое: неделю назад на заимку прибыл некий «учёный муж», судя по описанию – сам Фламанд. Пробыл там сутки и уехал. Но самое интересное Гришка припас под конец: в конторе Еремеева действительно служил пожилой подьячий, Ипат Сысоевич. Человек грамотный, аккуратный, но вечно не в чести у приказчика Степана, который третировал его, называя «лоботрясом» и «чернильной душой». Ипат частенько после работы захаживал в кабак «У якоря» и там, под чарку, жаловался на судьбу, на то, что «настоящую службу засушили, а торгашам да хапугам путь открыт». Гришка с ним заговаривал осторожно, но дальше общих жалоб дело пока не пошло.

«Птица сидит высоко, но гнездо её, может, и пониже», – заканчивал Гришка свою записку, демонстрируя неожиданную для грузчика образность.

Теперь этот Ипат Сысоевич был новой целью, потенциальной щелью в каменной стене конторы Еремеева. Но как к нему подступиться? Денис обдумывал варианты, когда дверь из сеней отворилась, и в горницу вошёл Фёдор, один. Лицо его было усталым, но спокойным.

— Ну, вот. Поговорили, значит, – откашлялся он, садясь на лавку и снимая мокрую от пара шапку. – Лука с Парфеном – люди крепкие. Своих не сдают – это у них в крови. Сказали: пусть мичман сидит, пока не решит свои дела. Помочь прямым делом не смогут – своё хозяйство, семьи, – но молчать будут. А вот что в других местах творится… Там уже не так. Слух идёт, что изменник может быть где угодно, даже среди своих. Людишки помельче, послабее духом, могут и струхнуть, и донести, чтобы выслужиться или сотню рублей получить. Зело долго тебе здесь, Денис, не отсидеться. Но несколько месяцев в запасе есть. Тем паче, что скоро начнётся зверовой промысел, и народ по лесам разбредается. Тогда каждый сам по себе, и глаза станут менее зоркими. И Евдокиюшку твою лучше повременить сейчас с места сдергивать. Впереди зима суровая. А пока обдумывать нужно тебе свои дела в городе и готовить новый путь.