Книга Верой и Правдой, страница 90 – Александр Ольшанский

Фёдор смотрел то на Дениса, то на Евдокию, и в его глазах читалось одобрение.

— Баба у тебя с головой, – хрипло сказал он. – И с сердцем. План, почитай, здравый. Опасный – да. Но на нашей земле и тихая вода подо льдом бывает смертельна. Я за то, чтобы попробовать. Но подготовится хорошенько нужно. И продумать всё до мелочей.

Денис видел, что сопротивление бесполезно. Дуняша, раз приняв решение, была неумолима. И он понимал, что она, в сущности, права. Риск был чудовищным, но бездействие было смертным приговором их общему делу.

— Хорошо, – сдавленно сказал он. – Но только при условиях. Первое: Леонтий будет рядом, с нартой, в готовности уйти мгновенно. Второе: ты не назовёшь своего имени и не скажешь ни слова про меня. Третье: встреча будет одна. Если не выйдет – больше не суёмся. И четвёртое: ты вернёшься не сюда, а на другую, глухую тоню, которую укажет Фёдор. На всякий случай. И я поеду с тобой до условленного места.

Дуняша кивнула, принимая условия.

— Договорились.

Подготовка заняла два дня. Первым делом нужно было составить легенду. Дуня становилась Авдотьей, вдовой небогатого холмогорского рыбака, погибшего прошлой осенью на промысле. Она приехала в Архангельск хлопотать о наследстве – якобы её муж перед смертью брал ссуду у купца, и теперь нужно разобраться с бумагами, не осталось ли долга. Легенда была правдоподобной, банальной и давала повод появиться в конторе и задавать вопросы о документах.

Затем – внешность. Агриппина достала из сундука свой самый поношенный, но чистый сарафан из синей крашенины и потёртую, но тёплую душегрейку на заячьем меху. Платок нужно было повязать так, как носили замужние женщины Поморья – концами назад. И главное – речь. Дуняша с детства знала и городской говор, и деревенский. Нужно было вспомнить и слегка утрировать холмогорские особенности – особое произношение «о», некоторые местные словечки. Она репетировала перед Агриппиной, и старуха, посмеиваясь, поправляла её: «Скажи «завсегда», а не «всегда», «покуль», а не «пока»».

Параллельно Леонтий Прокопьич, который должен был играть роль её «дядьки», возчика, выезжал на разведку. Он выяснил, когда подьячий Ипат Сысоевич обычно заканчивает работу и в какой именно кабак идёт пропустить чарку-другую. Выяснил и расположение запасного выхода из кабака «У якоря» на глухой переулок, куда могла бы подъехать нарта. Всё было готово.

Ночь перед выездом они провели без сна. Денис, лёжа рядом с Дуняшей в темноте, чувствовал, как напряжено её тело, как часто и гулко бьётся её сердце.

— Страшно? – тихо спросил он.

— Страшно, – так же тихо призналась она. – Но когда я думаю о Пашке там, в каменном мешке… о тебе, которого объявили врагом… о том, что эти люди хотят сделать с Россией… Страху становится меньше. Он как лёд – пока стоишь на месте, холоден, а как двинешься – ломается под ногами.

— Я буду рядом. Не в самом городе, но на последней тоне перед ним. Буду ждать. Если к ночи вы не вернётесь… я пойду тебя искать.

— Не надо, – резко сказала она. – Если я не вернусь, значит, дело плохо. И тебе нужно бежать дальше, в Питер, без меня. Одному. Чтобы хоть кто-то донёс правду. Обещай!

Он не ответил, только крепче обнял её, прижавшись лицом к её волосам, пахнувшим дымом и ещё чем-то неуловимым и родным. Обещать такое он не мог.