Книга Невеста была в черном. Черный занавес, страница 123 – Корнелл Вулрич

Он остановился перед фасадом какого-то дома. В этом не было ничего примечательного. В любой точке улицы по обе стороны от него высились дома. Каждое окно, как в этом, так и в любом другом доме, было заполнено возбужденными зеваками. Только тут в одном из окон верхнего этажа был ребенок, терзавший апельсин. Кто-то случайно толкнул ребенка, и что-то липкое ударило Таунсенда по плечу, отлетело в сторону и влажно шлепнулось на землю у его ног.

Он отпрянул от неожиданности и повернулся, высматривая виновника. На протяжении долгой минуты его лицо было обращено вверх, напряженное и негодующее. Такое лицо привлекает взгляд смотрящего с высоты, даже если перед этим его больше интересовало нечто происходящее поодаль.

Внезапно откуда-то со стороны фасада донесся пронзительный голос, едва различимый на фоне уличного суматошного гомона, но все равно достаточно отчетливый:

— Дэн!

И прошлое наконец открылось, чтобы впустить его.

Прикинув нужный угол зрения, Таунсенд осмотрел фасад, но поначалу ему удалось обнаружить лишь пустоту в том месте, где раньше было еще какое-то лицо среди всех прочих. Пустота зияла в центральном окне второго этажа. Однако само лицо исчезло раньше, чем он отыскал это окно, и ему удалось заметить лишь отсутствие лица. Стоявшие рядом быстро сблизились, заполняя образовавшуюся брешь, и она тоже исчезла.

Фрэнк знал, что крик предназначался ему, но это было чисто инстинктивное знание. Крик как будто бросили прямо в него, не вправо и не влево; интенсивность вибрации, уловленной его барабанной перепонкой, каким-то образом подсказывала это. Обладатель голоса, вероятно, в этот самый момент находился на лестнице внутри дома, спускаясь к нему.

Он застыл столбом, не в силах пошелохнуться. Боялся подумать, что это может оказаться еще один тупик. Ирония судьбы была нестерпимой. На самом деле или нет, но его, несомненно, узнали – и человек, который его узнал, находился в одном-единственном квартале от Тиллари-стрит все время, пока он бесконечно расхаживал взад и вперед, оказываясь в поле зрения этого самого дома каждый раз, когда пересекал проезжую часть Уотт-стрит, преодолевая перекресток.

Никогда еще секунды не казались такими долгими. Он дрожал всем телом, трепетала каждая мышца под кожей. Кто же это будет? Что вот-вот случится? И если к нему обратятся, а это почти наверняка должно было произойти, увидит ли он перед собой друга или врага?

Что Фрэнк должен был сказать? Как он узнает, чего от него ждут? Внутренний голос предупреждал: «Сохраняй хладнокровие. Не теряй головы, что бы ты ни делал. Сохраняй самообладание, потому что каждый жест, каждый слог будут иметь значение; убедись, что ты ничего не упустил. Говори мало. Говори как можно меньше. Лучше слишком мало, чем слишком много. Лучше ничего, чем что-то не то. Нащупывай свой путь, как человек с завязанными глазами, идущий по натянутому канату».

Прошла, наверное, минута. Может быть, самые долгие девяносто секунд. Казалось, прошли часы с тех пор, как до него донесся сверху этот отчаянный крик. Он положил руку на потертые железные перила крыльца, которые вели к дому, и рука непрерывно вибрировала; он даже так не мог удержать ее в неподвижности.

Внезапно из дверей дома, словно выпущенный из пращи снаряд, вылетела женщина и оказалась с ним лицом к лицу еще до того, как он смог ее как следует рассмотреть. Ее образ сложился в его сознании из концентрических кругов, расходящихся от глаз, смотрящих на него с очень близкого расстояния.