Книга Тайна серебряного креста, страница 106 – Марина Серова

— Татьяна Александровна?

Я обернулась. Рядом со мной стояла Воронцова Ольга Петровна. Но это была не та сломленная, иссохшая от горя женщина, которую я видела в последний раз в ее квартире. Да, глаза ее все еще хранили печать перенесенной боли, глубокие тени под ними говорили о бессонных ночах, но в самих глазах появился свет. Живой твердый свет, пробивающийся сквозь пелену скорби. Она была одета в простое, но элегантное черное платье, а на шее у нее, поверх ткани, лежал тот самый серебряный крестик.

— Ольга Петровна. Как я рада вас видеть. – И это была абсолютная правда. Видеть ее здесь, в театре, а не заперевшейся в четырех стенах своего горя.

— И я вас. – Она мягко улыбнулась, и в этой улыбке была тихая благодарность. – Спасибо, что пришли. Для меня это много значит.

— Ольга Петровна, это… это невероятно сильный вечер. – Слова давались с трудом, комок подступал к горлу. – Я не ожидала, что это будет так… пронзительно. Они не просто играют. Они живут ею на сцене. Кажется, будто сама Алиса направляет их, вкладывает в них свою душу. Это самый прекрасный памятник, который можно было ей воздвигнуть.

— Да. – Она кивнула, и ее взгляд с нежностью и болью скользнул по портрету дочери. – Они отдают ей частичку себя. Все они. Я теперь почти живу здесь. Это стало моим спасением. Мой муж, – она сделала небольшую паузу, – он, кажется, нашел в этом свое искупление. Всю свою боль, все муки совести он вкладывает в помощь другим. Организовал студию для одаренных детей из детских домов. Называет проект «Алисиным кружком». Говорит, так он чувствует связь с ней.

Я видела, как ее глаза блестят не только от слез, но и от гордости – за мужа, за то, что их общая трагедия не сломила его, а направила на что-то светлое.

— А как вы? – спросила я осторожно, боясь разрушить хрупкое равновесие.

— Я шью, – сказала она просто, и в этом обыденном слове был какой-то новый, неожиданный, глубокий смысл. – Вернулась к своему старому увлечению, которое забросила много лет назад. Шью костюмы для них. Для театра. Пока небольшие вещи, аксессуары. Но мне уже доверили несколько костюмов для нового спектакля. – В ее голосе зазвучали нотки увлеченности, почти счастья. – Оказывается, руки помнят. И когда пальцы перебирают ткань, игла скользит по ней… в голове наступает такая благодатная тишина. Это лечит. Это… наполняет меня смыслом.

Она посмотрела на меня прямо, и в ее взгляде читалась невероятная сила.

— Вы были правы тогда. Я должна жить. Не просто существовать, а жить. За нее. И за себя. Чтобы ее жизнь, ее мечты, ее светлый талант не оборвались вот так, на полуслове. Чтобы они продолжались. В каждом стежке на моем костюме. В каждой ноте, которую исполняют дети моего мужа. В аплодисментах этому спектаклю. В памяти людей, которые ее любили. Так я чувствую, что она все еще здесь.

В ее голосе не было вызова или пафоса. Было спокойное, выстраданное, мудрое принятие. Она не забыла. Она не простила. Она просто выбрала жизнь. Самый сильный и самый красивый ответ, который только можно дать смерти.

— Она бы вами гордилась, – выдохнула я, и голос мой дрогнул от переполнявших меня эмоций. – Бесконечно гордилась бы своей мамой. Вы… вы совершаете настоящий подвиг. Тихий, ежедневный. Подвиг жизни.

Ольга Петровна кивнула, и на ее глаза навернулись слезы, но она смахнула их кончиками пальцев, не нарушая макияжа, с какой-то новой трогательной грацией.