Книга Возвращение Гетер, страница 57 – Алексей Небоходов

— Все через это проходят, — прошептала она, уговаривая дочь не вспоминать. — Это наша цена за возможность жить чуть лучше, чем остальные. За будущее. Ты же сильная девочка.

Три дня Алина не выходила из комнаты. Её трясло от отвращения — к себе, к миру, к матери, к этим людям с их вежливыми улыбками. Её рвало от мысли о еде, от любого прикосновения, даже собственного. На четвёртый день пришла Арина Капитоновна — без предупреждения, с коробкой шоколадных конфет и новым платьем в пакете. Хвалила девушку за выдержку, за воспитанность, за «умение держаться» и, поглаживая по запястью, шептала: «Ты теперь почти взрослая. Ты теперь — наша».

Дальше всё стало обыденным. Встречи, где надо было улыбаться. Люди, которых надо было очаровывать, терпеть, иногда выслушивать их откровения, иногда — гораздо больше. Кристина каждый раз повторяла: «Ты справишься, моя хорошая. Ты — необыкновенная». Она стала для дочери наполовину чужой — в ней проступила стальная решимость, не оставлявшая места для сомнений, для жалости. Алина знала: если попробует вырваться — перекроют всё: институт, прописку, любые знакомства. Арина Капитоновна была способна на что угодно.

В какой-то момент Алина перестала считать себя человеком. Стала декорацией, «молодой спутницей», чьё лицо — всегда вне фокуса, чьи желания не имеют значения. Научилась с закрытыми глазами разбираться в мужчинах — по запаху, по походке, по интонации. Поняла разницу между теми, кому нужна просто тёплая живая женщина, и теми, кто жаждал боли, покорности, унижения. Для первых она была красивой оболочкой, для вторых — безымянной жертвой, которую можно купить за конверт с деньгами или за возможность «уладить вопрос». Иногда это был ужин, иногда — бессонная ночь в гостиничном номере с видом на Кремль, где она слушала чужие сны и рыдала под душем, пытаясь смыть всё, что с ней сделали за эти часы.

Но хуже всего было возвращение домой, где Кристина встречала её на пороге с неизменной улыбкой и разогретым ужином. Будто дочь не насиловали только что, будто ничего не происходило, будто всё это безумие — часть привычной, будничной жизни, где страдания твоего ребёнка — побочный эффект больших надежд и ещё больших амбиций.

Алина много раз хотела рассказать кому-то, пожаловаться, закричать, но даже подруги оказались за чертой доверия. Смотрела на Лену — и понимала: если узнает, будет либо презирать, либо бояться, либо жалеть. Ни один вариант не подходил. И она предпочитала молчать.

Теперь, когда Лена вопрошала в упор с этой отчаянной надеждой — «скажи мне правду», — Алина впервые за два года почувствовала, что слова могут изменить положение вещей. Но рот пересох, а язык не слушался. Она не могла подобрать слов, как когда-то с матерью:

— Но это же… Это…

— Это жизнь, — отрезала тогда Кристина. — Система. Думаешь, твоё поступление в медицинский было случайностью? Или наша квартира? Или загранкомандировки? Думаешь, все это имеют?

В тот момент Алина поняла, что ей не вырваться. Она уже приняла плоды этой системы, уже стала её частью. Как Кристина. Как Анна Ставицкая, которую она иногда видела на этих встречах, но делала вид, что не узнаёт мать школьной подруги.

— Алина? Ты меня слышишь? — голос Елены вернул её в настоящее.

Она моргнула, глубоко вдохнула, медленно повернулась от окна. Лицо снова стало бесстрастным, только в глубине зрачков держалась боль, которую не удавалось скрыть.