Книга Аркадия, страница 183 – Эрин Дум

Я не сразу поняла, что кто‐то стоит позади меня, пока чья‐то ладонь не легла мне на спину. Хотя я почувствовала теплое, знакомое прикосновение сквозь боль, но не могла вынырнуть из свои переживаний.

Я почувствовала, как Андрас прижал меня к своему мощному телу, его мягкие волосы коснулись моего виска, когда он наклонился ниже, заключая меня целиком в свои объятия. Его ровное сердцебиение усмиряло боль, как шторм в море.

— Ее не примут обратно, – рыдала я у него на груди. – Я потеряю ее. Потеряю, Андрас! Не хочу остаться без нее. Не хочу!

Я никогда не стану Мереей из легенды. Даже если отдам свою душу, чтобы спасти тех, кого люблю.

Андрас

Я уложил ее, измученную, на кровать. Она все еще держалась за меня, будто не хотела отпускать; я осторожно убрал ее руки с моей шеи и подождал, пока она свернется в клубок, как всегда.

У нее не осталось сил. Она умоляла, рыдала, задыхалась от отчаяния у меня на груди, а я просто сидел, не двигаясь, и молча слушал, опустив взгляд и крепко прижимая ее к себе.

Сквозь сон я увидел, как Мирея ищет меня, надеется нащупать мою руку, но я лишь смотрел на нее из‐под ресниц и не подошел к ней.

«Почему тебя никогда нет, когда я просыпаюсь?»

Я взял телефон и быстро напечатал сообщение:«Мне нужен номер кое‐кого».

Потом, стоя в дверях, посмотрел на Мирею в последний раз и вышел.

Мое детство – любопытный случай.

Отец любил повторять: «Боль делает тебя мужчиной, а слезы – человеком». Вот только если, страдая, можно построить империю, то плач, по его мнению, удел неудачников.

Мышление охотника зародилось во мне еще в детстве, когда я учился в одной школе с теми, кому суждено было стать элитой страны, щеголями и будущими министрами, кому жесткая форма казалась второй кожей, а меня от одного ее вида передергивало.

Это мать настояла, чтобы я получил хорошее образование, но тот лощеный мир давил на меня куда больше тесного костюма, гораздо сильнее, чем она могла бы представить.

Я изрезал все свои галстуки, оторвал пуговицы с манжет. Мял воротник каждый раз, когда тот колол мне шею, словно булавкой, и получил столько выговоров, что стал невыносим для директора, который постоянно заставал меня, демонстративно закинувшим ноги на стол у него в кабинете.

О том, что я никчемный идиот, говорила уже сама моя фамилия, но именно она в итоге избавляла меня от последствий моего дурного поведения. По крайней мере, пока я не достиг совершеннолетия и не смог сменить ее, освободившись от тени отца.

Но в тот день, когда я стоял перед огромным зданием в имперском стиле, мне вдруг показалось, будто тот галстучный ошейник снова сжимает мне горло.

Мэрия поражала величием: мозаика под ногами, коридоры из мрамора тянулись, словно кишки какой‐то древней твари. Я прошел проверку и направился к стойке регистрации.

— Чем могу помочь? – спросила одна из сотрудниц.

— Мне нужно подняться к советнику Йорданову.

— У вас назначена встреча?

— Нет.

Она строго посмотрела на меня. Перестала вертеть ручку в руках и задержала взгляд на моих перчатках, потом снова моргнула.

— Советник сейчас очень занят. Хотите оставить контакты, чтобы с вами связались позже? – ответила она дежурной фразой.

Я молча уставился на нее сверху вниз. Молодая, в строгом черном костюме, контрастирующем с красной оправой очков и пепельным пучком на затылке. Я облокотился на стойку и посмотрел ей прямо в глаза – через стекло, что нас разделяло.