Книга Шпильками по самомнению, страница 55 – Екатерина Мордвинцева

Зал замер. Ева стояла, как громом поражённая, её щёки горели румянцем унижения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Матвей уже развернулся к Алисе, предлагая ей руку.

— Дорогая, кажется, скоро начнут торги. Пойдём займём наши места?

Алиса, машинально положив руку ему на локоть, позволила увести себя. Она шла, почти не видя дороги, её ум лихорадочно пытался переварить произошедшее. Он защитил её. Публично. Жёстко. Не как собственность, которую задели, а как… как союзницу? Как часть себя, которую оскорбили? Он продемонстрировал лояльность. Ту самую лояльность, которой, как она была уверена, между ними не могло быть в принципе.

Они сели в первом ряду. Аукцион начался. Голоса аукциониста, цифры, вспышки фотокамер — всё это плыло мимо неё, как в тумане. Она сидела, прямая и неподвижная в своём бархатном платье, и чувствовала, как его плечо касается её плеча. Тепло, исходящее от него, было теперь не просто физическим явлением. Оно было загадкой.

Он что, играл свою роль ещё лучше, чем она? Или в его холодном, расчётливом мире защита «своего» (пусть и навязанного) актива была таким же незыблемым правилом, как и всё остальное? А может… может, этот поступок был для него чем-то большим?

Она рискнула украдкой взглянуть на него. Он смотрел на сцену, его лицо было непроницаемой маской бизнесмена, оценивающего лоты. Но уголок его губ был чуть более напряжён, чем обычно, а пальцы, лежащие на коленях, слегка постукивали.

Он был зол. Не на неё. На Еву. На ситуацию. На то, что кто-то посмел нарушить его планы и публично бросить вызов его решению.

Но для Алисы, сидевшей рядом в оцепенении, этот гнев, направленный вовне в её защиту, ощущался странным, щемящим образом. Как первая, неуверенная трещина в ледяной стене, которую она возвела между ними. И она не знала, страшнее ли эта трещина, чем сама стена.

Дорога домой прошла в гробовом молчании. Алиса сидела, глядя в окно, но её мысли были там, в бальном зале, где его голос, холодный и острый, разрезал воздух в её защиту. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и неотрывный, но не оборачивалась. Бархат платья, который сначала казался доспехами, теперь душил её. Ей хотелось сбросить его, смыть с себя этот вечер, этот спектакль, и особенно — этот странный, щемящий осадок после его слов.

В пентхаусе царила привычная ледяная тишина. Она направилась прямо к своей комнате, её каблуки отчаянно стучали по бетону, нарушая беззвучие, как молоточки, отбивающие такт её смятения.

— Алиса.

Его голос остановил её у самой двери. Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, всё ещё в смокинге, но галстук был ослаблен, первая пуговица рубашки расстёгнута. В полумраке его лицо казалось усталым, но глаза горели тем же непонятным огнём, что и в музее.

— Что? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.

Он не ответил. Просто подошёл. Медленно, давая ей время отступить. Но она замерла, прижавшись спиной к своей двери, как тогда, в служебном коридоре «Эклипса». История повторялась, но контекст был иным. Тогда он был охотником, а она — добычей. Сейчас они были… чем? Союзниками поневоле? Актерами, сыгравшими сложную сцену?

Он остановился в сантиметре. Его запах — дорогой парфюм, смешанный с вечерним воздухом и его собственной, тёплой кожей — обволок её. Он смотрел на её губы, потом поднял взгляд в её глаза.