Книга Приват для Ректора, или Возраст имеет значение, страница 181 – Рика Лав

Вот мама волнуется, а он обнимает её, даже не глядя, просто протягивает руку и притягивает к себе, и она сразу перестаёт быть такой натянутой, как струна.

Вот я боюсь, а папа кладёт ладонь мне на макушку и говорит: «Сынок, ты справишься», и я верю.

Я вообще многому у него учусь: как завязывать галстук (хотя я его не ношу, фу!), как строить скворечники, как смешать мыльные пузыри, как держать слово.

Когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду таким, как папа!

Мама идёт слева, и я поворачиваю голову и замечаю, как она опять поджала губы. Они становятся тонкими и бледными, и это плохой знак: мама волнуется.

Она всегда волнуется перед тем, как доктор Кавасаки зовёт нас в зал. Мы здесь уже целых три недели и ещё неделю до этого жили в гостевом доме при клинике. Папа говорит, что это называется «ди-аг-нос-ти-ческий пакет», и я запомнил это слово, потому что оно длинное и важное.

Целый месяц мы живём тут, в Японии!

Мне здесь нравится: повсюду цветут какие-то незнакомые деревья с розовыми и белыми цветами, а по утрам за окном поют птицы, которых я никогда не слышал дома. Я даже начал учить японский, потому что мы будем еще долго тут лечиться!

У меня есть маленький детский словарик, который подарила Мидори-сан, медсестра с очень-очень добрыми глазами. Она всегда улыбается и говорит «охаё годзаимасу», что значит «доброе утро», а я отвечаю «охаё» и радостно смеюсь, что могу говорить такие сложные слова!

Но сегодня мама волнуется сильнее обычного, потому что доктор вчера сказал:

«Завтра мы попробуем первый самостоятельный шаг».

Это так волнительно! Ведь это не в подвеске, где ты висишь, как космонавт, и робот помогает тебе на много-много процентов, а на брусьях, где ты должен опираться на руки, но ноги в штуке, которая называется «экзоскелет».

А это значит что мои ноги будут идти сами, повинуясь моим мыслям.

Это очень переживательно, у меня в животе тоже порхают бабочки, хотя я стараюсь не показывать виду, потому что я мужчина, а мужчины, как говорит папа, не показывают страх при женщине, даже если им страшно.

— Мам, — я дёргаю её за рукав, и она, вздрогнув, опускает ко мне свои глаза, которые сейчас похожи на два глубоких озера, — а помнишь, как ты в детстве училась кататься на велосипеде? Ты рассказывала, что падала сто раз, а на сто первый поехала.

Она моргает, и её губы чуть-чуть розовеют. Иногда, когда она волнуется долго-долго перед анализами, операцией или встречей с доктором, папа приносит ей чай с мятой по вечерам и мама улыбается, глядя на него.

И вот тогда ее губы тоже перестают сжиматься и обретают цвет, как будто кто-то капнул на них вишневым соком.

— Помню, конечно, — её ладонь ложится на мою щёку, я прижимаюсь к ней, мамина рука пахнет её любимым кремом с ромашкой, который она всегда наносит перед сном и с утра. — Но ты больше не упадёшь, мой хороший. Ты у меня самый смелый мальчик на свете.

— Я не падаю, потому что у меня есть супер-робот, — я показываю в сторону двери, за которой ждёт мой экзоскелет, похожий на белого богомола без крыльев. — Представляешь, как здорово? Ни у кого из моих друзей нет своего робота. Только у меня!

Папа сзади рокочуще смеётся, его смех отдаётся у меня в затылке вибрацией. Я люблю, когда папа смеётся: это значит, что всё хорошо, что он не переживает за меня или маму, а мама не плачет.