Книга Фиктивная жена. Настоящая опасность, страница 15 – Агнешка Пламенная

Я присела на корточки, провела ладонью по доске. Да, точно. Края не совпадают с соседними. Отец всегда говорил: «В каждом доме должен быть секрет. Архитектор обязан оставить после себя загадку». Он обожал тайники. В нашем старом доме было три — я знала о двух. Третий так и не нашла.

Сердце забилось быстрее. Мне нужна была стамеска. Я выпрямилась и решительно направилась обратно в дом.

У дверей чулана, где хранились инструменты, я столкнулась с Артёмом. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и ждал меня. Руки скрещены на груди. Выражение лица — непроницаемое.

— Куда ты собралась в таком виде? — спросил он, окинув взглядом мой свитер, куртку и сумку с кистями.

— В беседку. Хочу начать реставрацию.

Он приподнял бровь.

— Это твоя профессия?

— Да. Я архитектор-реставратор. И я не могу смотреть, как постройка моего отца разрушается.

Последняя фраза вырвалась сама. Я не планировала говорить ему о том, что узнала, — но слово уже упало, и обратно его было не забрать.

Артём ничего не ответил. Он смотрел на меня долго, изучающе, и в его глазах происходила какая-то внутренняя борьба. Затем — неожиданно — он сказал:

— Я помогу.

— Что? — я даже растерялась.

— Ты плохо слышишь? — уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Я помогу. В конце концов, это мой сад. И беседка тоже моя. Будет странно, если я не приложу к этому руку.

Я хотела отказаться — но не нашла причины. Да и не очень-то хотелось, если честно. Поэтому я просто кивнула.

Мы переоделись: он — в старую футболку и потёртые джинсы, я осталась в свитере, но скинула куртку в чулане. Взяли банки с краской, кисти, шпатели. Я незаметно сунула стамеску в карман джинсов — холод металла приятно холодил бедро.

Обратно к беседке шли молча, но это молчание было другим. Не враждебным, а сосредоточенным. Как затишье перед бурей.

Работа захватила меня с головой. Я начала с перил: счищала старую облупившуюся краску шпателем, зашкуривала дерево до гладкости, вдыхала запах скипидара и древесной пыли. Артём забрался на стремянку и возился с карнизом, укрепляя расшатавшиеся доски. Некоторое время мы работали молча, и только шорох шкурки да редкое позвякивание инструментов нарушали тишину.

А потом он вдруг заговорил. Негромко, не глядя на меня, будто обращаясь к дереву, которое шлифовал.

— Моя мать умерла, когда мне было десять. — Его голос звучал ровно, но я слышала, как много усилий ему требуется, чтобы сохранять это спокойствие. — После аварии, в которой пострадала Маша, она так и не оправилась. Отец запретил говорить о ней. Вычеркнул из семейной истории, как вычёркивают ошибку в бухгалтерской книге. Но я помню её. Помню, как она пела нам перед сном. Помню, как плакала по ночам, когда думала, что мы не слышим.

Он замолчал. Рука, державшая шкурку, замерла. Я не двигалась, боясь спугнуть это неожиданное признание.

— Я боюсь стать таким же, как он, — сказал он наконец. — Боюсь, что однажды тоже сяду за руль в ярости и погублю тех, кого люблю. Поэтому я никогда не позволял себе... привязываться.

— Но сейчас? — тихо спросила я.

Он поднял глаза, и в них больше не было льда.

— Сейчас — поздно. Ты уже здесь. И я не знаю, что с этим делать.

Я чуть улыбнулась.

— Может, просто позволить себе?

Он не ответил. Но его ладонь, лежавшая на перилах, медленно накрыла мою.