Книга Пятая зона пульса, страница 134 – Юля Артеева

Огрызаюсь:

— Жопой. Ты бы ребенка из воды не вытащил?

— Не знаю, — отмахивается Тема. — Я за тебя переживаю. Декабрь, а ты до сих пор в мокром. Хорошо еще хоть не сдох на дне реки.

— Действительно, хорошо…

— Остаться с тобой?

— Нет, — мотаю головой. — Не надо.

Телефон у меня в руке начинает вибрировать, и я успеваю заметить те же незнакомые цифры перед тем, как он садится и вырубается.

Темча снова крепко меня обнимает. Я бы хотел сопротивляться, но решаю не тратить на это силы, и друг бормочет:

— Я тебя люблю, идиот. Видосы посмотришь, может, поймешь, что я чувствовал. Давай, беги к своей любви.

— Тем, — окликаю, когда он начинает уходить.

— Что?

— Думаешь, она моя любовь? Не одержимость?

Друг усмехается, сунув руки в карманы джинсов. Расправляет и без того широкие плечи, говорит твердо:

— Нахрен спрашиваешь? Если сам все знаешь. Кстати, здесь нельзя завершить аренду, — он кивает на каршеринг. — Будешь должен все, что накапает, чудила.

— Позвони Вите! Жизнь очень короткая.

— Да пошел ты! — оборачивается. — Скажи спасибо, что я матери твоей не позвонил. — И, помедлив, просит серьезно: — Потом расскажи, как… здоровье. У всех. Уверен, что не нужно мне остаться?

— Уверен. Лучше узнай, где моя тачка, пожалуйста. И позвони моему папе, пусть пока не рассказывает маме, но узнает, можно ли что-то сделать для Ники и ее брата. И предупреди, что у меня труба села.

— Очень много поручений, — отзывается Темча со смешком, но я уверен на все проценты этого мира, что он сейчас сделает для меня все и даже больше.

Прижимая к животу пакет с вещами, смотрю за тем, как друг уходит. Думаю: мы ведь даже не знаем, жива ли мама Ники, и возможно первым эту информацию получит мой отчим. Но, кажется, Добронравову это интересует в последнюю очередь.

А когда переодеваюсь в Темины шмотки в больничном крохотном туалете, на пороге меня уже ждет Ника.

Говорит:

— Мне сказали, его оставят в отделении. Можно привезти вещи, и все.

В конце фразы голос срывается, а глаза Добронравовой наполняются слезами. Качнувшись, она подается ко мне, и я крепко прижимаю ее к груди. Понимаю, что она и сама мокрая, потому что успела несколько раз обнять меня до этого.

И, отстранив куколку от себя, произношу твердо:

— Значит, сейчас привезем. А заодно тебя переоденем. Я уверен, все будет в порядке, им просто нужно понаблюдать.

У нее дрожит нижняя губа и напрягается подбородок. По щекам стартуют мокрые дорожки, но Ника, сосредоточенно нахмурившись, тяжело переводит дыхание.

Кивает и говорит:

— Хорошо.

А потом как будто закрывается. И что бы я ни делал в следующие несколько часов, пробиться внутрь мне так и не удается.

Впрочем, успеха у меня не получается достичь и после. Добронравова перестает отвечать на звонки и сообщения. В отличие от полиции, которая, оказывается, просто жаждет со мной пообщаться.

— С моих слов, мною лично записано верно и верно мне разъяснены мои права и обязанности, — читаю вслух едва слышно. — Ну и формулировки у вас.

— Все по закону, Алексей Александрович. Что-то не устраивает?

Молодой сотрудник полиции поднимает кружку с чаем со стола и с досадой разглядывает круглое мокрое пятно, которое она оставила на каком-то листе бумаге. Ему, кажется, лет тридцать, но под глазами уже залегли тени, и я уже не говорю о мрачном выражении, которое притаилось где-то на дне его радужки.