Книга Как профукать праздник. Влюбиться в виновника, страница 82 – Екатерина Мордвинцева

Я прислонилась к стене и сползла на пол.

Слёзы потекли сами — горькие, солёные, безудержные. Я плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о Татьяне Ивановне, которая потеряла дочь. Плакала о себе — о том, что не могу быть такой, какой она хочет меня видеть. Не могу перестать жить.

Я не знала, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, больше.

В дверь снова позвонили.

Я не пошла открывать. Не могла. Не было сил.

Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом я услышала, как ключ поворачивается в замке — у Кристины был второй ключ, она оставила его мне на всякий случай.

— Оль? — голос Андрея заставил меня поднять голову. — Ольга, ты здесь?

Он вошёл в прихожую и увидел меня — сидящую на полу, с опухшим лицом, в слезах.

— Ольга, — он опустился рядом со мной. — Что случилось?

— Татьяна Ивановна была, — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Мать Маши. Она видела нас вчера в парке.

— И что? — он взял меня за руки. — Что она сказала?

— Сказала, что я предала Машу, — я посмотрела на него. — Сказала, что я устроила личную жизнь, пока её дочь неизвестно где. Сказала, что я должна страдать. Как они.

— Ольга... — начал он.

— Она права, — я выдернула руки. — Она права. Я не имею права быть счастливой, пока они там. Пока я не знаю, живы они или нет.

— Это не так, — он снова взял меня за руки. — Ты имеешь право на всё. На жизнь, на счастье, на...

— Нет, — я покачала головой. — Не имею. Не сейчас. Не после того, что случилось.

— Ольга, посмотри на меня, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Ты не предаёшь их. Ты не предаёшь никого. Ты просто живёшь. И это правильно.

— Правильно? — я усмехнулась сквозь слёзы. — Ты видел её глаза? Ты слышал, что она сказала? Она потеряла дочь. А я... я сижу здесь, на полу, и плачу о том, что не могу быть счастливой. Это... это неправильно.

— Что правильно? — спросил он. — Что ты должна перестать жить? Перестать чувствовать? Перестать быть человеком?

— Да, — сказала я. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем.

— А если они не вернутся? — он посмотрел на меня. — Если мы никогда не узнаем? Ты будешь ждать всю жизнь?

— Да, — я кивнула. — Буду. Пока не узнаю.

— А если узнаешь, что их нет? — он не отпускал моё лицо, и я не могла отвести взгляд. — Что тогда? Ты перестанешь жить навсегда?

— Не знаю, — я закрыла глаза. — Я не знаю.

— Я знаю, — сказал он. — Ты будешь жить. Потому что ты сильная. Потому что ты не сдаёшься. Потому что ты — это ты.

— Я не сильная, — я открыла глаза. — Я слабая. Я боюсь. Я не знаю, как жить.

— Ты уже живёшь, — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Каждый день. Каждую минуту. Даже сейчас, когда тебе больно, ты живёшь.

— Я не хочу, — я вытерла слёзы. — Я не хочу жить, если это причиняет им боль.

— Твоя жизнь не причиняет им боль, — сказал он. — Их боль — это их боль. Ты не виновата в ней. И ты не можешь её исцелить, перестав жить.

— Но она сказала...

— Она сказала то, что говорит горе, — он покачал головой. — Горе хочет, чтобы все страдали. Горе не выносит счастья рядом. Но это не значит, что ты должна подчиняться.

Я молчала. Я знала, что он прав. Но знала и то, что Татьяна Ивановна тоже права — по-своему. Её боль была настоящей. Её обвинения были настоящими. И я не могла просто отмахнуться от них.