Книга Супружеская бизность, страница 107 – Любовь Перуница

Большой кабинет, напоминающий переговорную. Высокие окна, длинный стол судьи, несколько стульев для свидетелей. Всё кажется слишком официальным, слишком чужим для нашей жизни.

Мы садимся на свободные стулья для участников процесса. Я сжимаю в руках папку с документами, на всякий случай, хотя адвокат сказал, что всё уже подано. Но она мне даёт незримую опору.

Вижу Звонарёву. Эльвира Марковна сидит у стола свидетелей, в руках — знакомая синяя папка. Она выглядит так же спокойно, как всегда, но сегодня её взгляд кажется чуть мягче. Или мне просто хочется так думать.

Судья входит.

Все встают. Я поднимаюсь вместе со всеми, и мне кажется, что сердце сейчас выскочит из груди, разорвёт рёбра, упадёт на этот казённый пол.

— Прошу садиться.

Мы садимся. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым, но внимательным лицом — открывает папку, листает бумаги.

— Рассматривается дело о проверке условий проживания несовершеннолетних детей в семье Серебровых.

Я слышу собственное имя и вдруг понимаю, что ладони у меня мокрые. Андрей рядом едва заметно сжимает мою руку под столом.

Начинаются вопросы. Сначала формальные: где мы живём, сколько детей, какие условия. Андрей отвечает спокойно, чётко, как будто это деловая встреча. Перечисляет документы, называет адреса, даты. Я слушаю его голос и пытаюсь дышать ровно. Следом за Андреем перед судом и комиссией предстаю я, отвечая на все те же формальные вопросы.

Потом вызывают Звонарёву. Она встаёт, подходит к столу.

— Представьтесь.

— Звонарёва Эльвира Марковна, инспектор органов опеки и попечительства.

Судья кивает.

— Расскажите о результатах проверки.

Звонарёва открывает папку. Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

— В ходе проверки действительно были выявлены признаки напряжённой семейной обстановки, — говорит она спокойным, ровным голосом.

У меня холодеет спина. Воздух в зале становится плотным, тяжёлым.

— Однако… — Она делает паузу, и эта пауза длится вечность. — Последующие визиты показали положительную динамику.

Я поднимаю голову.

— Родители активно занимаются детьми, — продолжает Звонарёва. — Условия проживания приведены в соответствие с нормами. Дети эмоционально привязаны к обоим родителям, что подтверждено психологическим обследованием.

Я смотрю на неё и не понимаю — это правда происходит? Та же женщина, которая составляла тот страшный акт, которая говорила об «антисанитарии» и «опасности», сейчас говорит о нас совсем другие слова.

— Кроме того, — добавляет она, — были проведены дополнительные беседы с детьми и педагогами. Серьёзных признаков угрозы благополучию детей не выявлено. Школы и детский сад дают положительные характеристики.

Андрей рядом едва заметно выдыхает. Я чувствую, как его плечо расслабляется, прижатое к моему.

Судья задаёт несколько уточняющих вопросов:

— Были ли факты жестокого обращения?

— Нет.

— Есть ли основания для изъятия детей из семьи?

Звонарёва на секунду смотрит на нас. В её взгляде — не холод, не осуждение. Что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, что-то похожее на уважение.

— Нет.

Это слово падает так тихо, что я сначала даже не понимаю. Потом до меня доходит.

Нет. Нет оснований. Нет угрозы. Нет.

Судья делает пометку в своих бумагах. Ещё несколько формальных вопросов к Звонарёвой, к нам. Я почти не слышу их. В ушах шумит кровь, перед глазами всё плывёт.