Книга Супружеская бизность, страница 27 – Любовь Перуница

— Эля, да ты что? Уж и слова сказать нельзя. Ну поправимо же… — Резко перепугавшаяся и переменившаяся свекровь начала меня как-то неловко успокаивать. — Да научу я тебя готовить, помогу с детьми, нормально всё будет.

Но я уже не разбирала. Истерика накрыла меня словно лавина. Ни вздохнуть, ни остановиться. Никаких шансов на вменяемый ответ.

Клара Павловна торопливо, держа в руках плачущего Егора, что-то пытается мне вручить. Стакан с янтарной жидкостью. Пахнет какими-то растениями и самогонкой.

— Пей, пей. Успокоительное на травах. Очень хорошее. Мне подруга с Алтая привезла. Давай, а потом поспишь. Я приберусь и с внуком погуляю часик, пока ты отсыпаешься. Всё нормально. Пей, Эля.

Махом опрокинув жидкость, закидываю следом стакан воды. Иначе бы вообще стошнило. Ощущение, что мне налили какой-то сивухи с ароматом сена. Но то ли действительно лекарство хорошее, то ли вода подействовала, но я смогла начать успокаиваться, и мои рыдания взахлёб прекратились так же внезапно, как и начались.

— А теперь иди, полежи.

И я, как зомби, плетусь в кровать. Спорить нет сил. Лишь умом понимаю, что мы поговорим. Всё решим. Свекровь просто так заботится. Мы расставим границы.

С этими мыслями, стоило голове коснуться подушки, меня вырубает.

А просыпаюсь я от настойчивого звонка в домофон дома. Голова — чугун. Кого принесло? Сколько я проспала? Почему от меня так воняет?

Открыв двери на автомате, стою, пребывая в шоке. Передо мной представительница опеки с ещё двумя людьми.

— Элина Георгиевна, добрый день, — Звонарева Эльвира Марковна, специалист из органов опеки, с которой мы уже встречались, осмотрела меня с брезгливостью во взгляде, сморщив нос. Вторая женщина что-то сразу начала записывать. — Мы предупреждали вашего мужа о визите с целью проверки условий жизни детей.

Я не была к этому готова. Слова застревали в горле, образуя безмолвный комок отчаяния.

Как все не вовремя! От меня разило, как от пропитой алкашки, хотя я лишь приняла лекарство. Мне осталось молча кивать, наблюдая, как в протоколе складывается искаженная картина нашей жизни — непостижимо тяжело.

Мне страшно. Я прекрасно понимаю, как выглядит дом — и как выгляжу я. Даже если бы закричала: «Подождите! Это не то, чем кажется!» — вряд ли бы меня услышали. Их задача — зафиксировать «объективную» картину, а не вникать в обстоятельства.

Что видит комиссия? Женщину с опухшим сонным лицом и запахом алкоголя, беспорядок, грязь на кухне. Им, кажется, этого мало. Шквал вопросов сыплется на меня, как на допросе. Формальных, не оставляющих возможности объясниться.

— Пройдемся по безопасности, — голос Звонаревой режет слух. — Розетки без заглушек.

— Но дети знают, что нельзя туда лезть!

— Грудничок тоже «знает»? — ее взгляд буравит меня.

— Я за ним слежу! Он всегда под присмотром!

— Да? И где он сейчас?

— С бабушкой…

— А вы здесь…? — она многозначительно оглядывает меня.

— Отсыпалась после бессонной ночи.

Цокнув языком, Звонарева проходит на кухню.

— Отметьте: острые углы стола не защищены, травмоопасно. А это что?

Она указывает на переполненную раковину, проводит пальцем по столешнице. Предательская муха, только что влетевшая в окно, усаживается прямо в оставленную на столе тарелку с кашей.