Книга Сын, о котором ты не знал, страница 48 – Ева Шах

На следующий день я поехала в мастерскую. Ту самую, документы на которую он пытался мне отдать. Пока она стояла пустой, но юрист сказал, что по бумагам всё уже почти завершено. Пространство было светлым. С высокими окнами. С белыми стенами и лёгким запахом ремонта. Я стояла посреди этой пустоты и вдруг ясно поняла: если у меня вообще есть шанс выжить морально, мне нужно за что-то держаться помимо ребёнка и боли.

Работа.

Своё.

Место, где я не бывшая жена и не тайная беременная.

Просто я.

Я долго ходила по помещению, представляя столы, полки, образцы, чертежи, кофе на подоконнике, клиентов, тишину, в которой рождаются формы. И впервые за многие недели во мне зажглось что-то похожее на надежду.

Когда выходила, телефон снова завибрировал.

Артём.

Я замерла.

Потом всё-таки ответила.

— Да?

— Ты была в мастерской.

Не вопрос.

Констатация.

Я похолодела.

— Ты следишь за мной?

— Нет. Мне позвонил юрист, потому что тебя не было на финальном подписании.

Я выдохнула.

— Я была там.

— И?

— Красиво.

Он помолчал.

Потом тихо сказал:

— Я выбирал её под тебя.

Чёрт.

Ну зачем?

Зачем он умеет говорить именно так?

— Спасибо, — выдохнула я.

Пауза.

— Можно, я хотя бы это сделаю для тебя?

У меня защипало в носу.

— Уже сделал.

— Ева…

— Не надо.

— Я скучаю.

Я закрыла глаза.

Внутри ребёнок был ещё слишком маленьким, чтобы шевелиться. Но мне всё равно казалось, что он слышит каждое слово.

— Не говори мне этого, — шепнула я.

— Почему? Это правда.

— Потому что я не могу позволить себе её слушать.

Он замолчал.

А потом спросил очень тихо:

— У тебя кто-то есть?

От такого вопроса меня будто обожгло.

— Что?

— Ответь.

— Нет.

— Тогда почему ты так разговариваешь со мной, будто уже похоронила?

Потому что внутри меня растёт часть тебя, а я живу так, будто должна похоронить всё остальное.

— Просто отпусти, — сказала я.

— Не могу.

И положил трубку первым.

Я долго стояла посреди осенней улицы, прижимая телефон к груди, и понимала, что война только начинается.

На шестнадцатой неделе я впервые почувствовала лёгкое, почти неуловимое движение.

Врач потом сказала, что, возможно, мне просто показалось. Что на таком сроке первородящие часто принимают за шевеления работу кишечника, пульсацию, что угодно. Но я знала.

Нет.

Это был он.

Или она.

Мой ребёнок.

Моя тайная жизнь.

Я лежала вечером на кровати, читала статью про развитие плода, ладонь привычно лежала на животе, и вдруг внутри будто скользнула крошечная рыбка. Еле-еле. Как шёпот. Как взмах ресниц.

У меня перехватило дыхание.

— Ты здесь, — прошептала я в темноту. — Ты правда здесь.

И снова заплакала.

Беременность вообще делала меня очень плаксивой. До смешного. До абсурда. Я могла разреветься из-за рекламы детского питания, из-за крохотных носков в магазине, из-за того, что яблоко оказалось слишком кислым, из-за песни, которую когда-то включал Артём у нас дома.

Ах да.

Песни.

Они стали моим отдельным наказанием.

Любая мелочь могла вернуть его. Голос из радио, запах дорогого парфюма в лифте, мужчина в тёмном пальто, сообщения на экране, чёрный седан у обочины.

Любовь не уходила.

Вот в чём была проблема.

Я не избавлялась от него, прячась.

Я просто училась жить так, чтобы любовь не управляла моим выбором.

Это совершенно разные вещи.

Саша всё чаще таскала меня гулять — “чтобы ты не скисла окончательно”. Мы бродили по парку, пили чай из бумажных стаканов, обсуждали ерунду, имена для ребёнка и то, как ужасно выглядят некоторые модные коляски.