Книга Виват Елисавет!, страница 177 – Анна Христолюбова

А что станет с Элен, если он погибнет или, того хуже, будет арестован? Имеет ли он право ввязываться в заговор? Разве он принадлежит себе единолично? Конечно, если бы он был связан присягой, вопроса бы не возникало. А так? Кого он должен поставить на первое место — жену или цесаревну?

Две клятвы, две женщины… Одну он уважает и восхищается ею, вторую безмерно любит. За обеих готов отдать жизнь. Но так не получится. Этот дар на двоих не разделить.

Кем он будет, если выберет Элен? Клятвопреступником. Предателем.

Когда-то его отец тоже стоял перед выбором — предательство или любовь. И, совершив предательство, растворился в женщине, которую любил, и потерял самого себя…

Чем клятва Елизавете отличается от присяги? Ничем. Нет, она даже больше присяги! Присягу на верность самодержцу каждый вольный человек приносит, и сколькие из них повторяют священные слова с холодным сердцем… Он же клялся от всей души. Сперва Елизавете Петровне, а уж потом Элен.

Нужен ли ей будет муж-предатель, нарушивший клятву? Она любит его — да, а вот сможет ли уважать? И Филипп вдруг ясно понял, что, поступив бесчестно ради жены, потеряет себя, как когда-то отец.

Можно отдать жизнь, за отечество ли, за друзей, за цесаревну Елизавету, или за жену — это не важно, все эти цели достойны подобной жертвы, но честь… честь приносить в жертву нельзя. Никогда. И никому.

Вернувшись поутру в казарму, Алексей лёг спать. Даже не лёг, а упал на тюфяк и мгновенно провалился в густую, как смола, черноту без сновидений, словно получил по голове увесистой дубиной. Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Глаза открываться категорически не желали, и будивший удвоил натиск.

— Пашка! Ну же, очнись!

По одному разлепив веки, Алексей увидел склонённого над собой Петра. Тот всегда, даже наедине, называл его подложным именем, хотя настоящее, разумеется, помнил. У Грюнштейна было такое лицо, что Морфей, испуганно взмахнув крылами, мгновенно покинул Алексея.

— Только что объявили… — Пётр смотрел не мигая, в подглазьях смуглого лица проступили резкие тени, придававшие ему зловещее выражение. — Указ подписан, завтра наш полк выступает на Выборг, а оттуда — в распоряжение Ласси, в действующую армию.

Сердце сорвалось с постромков, ухнуло вниз, сбив дыхание, и отозвалось звоном в голове. Вот и всё! Сегодня решится его судьба…

Через час Алексей и Пётр соскочили со взмыленных коней возле Смольного дворца. Цесаревну нашли в столовой, где она вместе с Разумовским пила кофий.

— Ты, матушка, давеча сказала, что надобно подходящего случая ждать, — без экивоков проговорил Грюнштейн, — вот Господь и управил, чтоб тебе легче решиться было. Или всё нынче случится, или не случится уж вовсе.

И он коротко рассказал про указ, удаляющий из столицы единственную опору и надежду Елизаветы — Преображенский полк.

Около шести вечера, когда вместе с Владимиром и Филиппом они вернулись в Смольный, все заговорщики были уже там.

Цесаревна ходила по гостиной, то и дело останавливалась, точно наткнувшись на невидимую преграду, сжимала пальцы и вновь начинала беспорядочно метаться туда-сюда. Остальные приткнулись кто где. Братья Воронцовы стояли у стены, Разумовский — возле окна, мрачно глядя на сыпавший с самого утра снег. Лесток, за ночь слегка пришедший в себя, сидел за карточным столом и сосредоточенно черкал пером на одной из валявшихся там россыпью игральных карт.