Книга Отец моего парня. Его одержимость, страница 31 – Ирина Серебрянская

— Ты жив? — её голос — дрожащий, тонкий.

— Жив.

— Приезжай домой. Пожалуйста.

— Еду, — сказал он. — Люблю тебя.

И положил трубку.

Впервые в жизни он сказал эти слова. И не пожалел.

Она ждала его у ворот.

Ноябрьский ветер трепал волосы, пробирался под тонкую кофту, но Саша не уходила внутрь. Охрана маялась рядом, Руслан дважды предлагал подождать в доме — она отказалась.

Ей нужно было увидеть его живым.

Первым, как всегда, она увидела фары. Большой чёрный внедорожник свернул на подъездную аллею, и у Саши перехватило дыхание. Машина остановилась в пяти метрах. Дверь открылась.

Максим вышел медленно — не торопясь, будто проверял, держат ли ноги. В тусклом свете уличных фонарей его лицо было серым, под глазами — глубокие тени. Костюм в пыли, на рубашке — тёмное пятно. Кровь. Чужая или своя — Саша не могла разобрать.

Она бросилась к нему, врезалась в его грудь, обхватила руками за шею. Он пошатнулся — и всё же устоял, обнял в ответ. Сильно. До хруста в рёбрах.

— Ты в крови, — прошептала она в его плечо.

— Не моей, — ответил он. Голос — глухой, уставший. — В основном.

Она отстранилась, заглянула в лицо. Ссадина на скуле. Рассадина на костяшках правой руки — как будто бил чем-то твёрдым, много раз.

— Максим… — начала она.

— Всё дома, — перебил он. — Пожалуйста. Давай — дома.

Она кивнула.

Он взял её за руку — большими, дрожащими пальцами — и повёл внутрь.

В доме было тепло.

Саша усадила его на диван в гостиной, принесла аптечку. Он сидел молча, пока она обрабатывала ссадины, заклеивала порезы, бинтовала разбитые костяшки. Иногда шипел сквозь зубы — когда антисептик попадал в глубокие царапины.

— Рассказывай, — сказала она, заканчивая.

Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом.

— Он стрелял, — сказал Максим. — В меня. Промахнулся. Я выбил пистолет. Потом — удар. Всё.

— Ты его ударил?

— Пришлось.

Она смотрела на его разбитые руки и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, вязкое. Не жалость. Что-то другое. Что-то очень похожее на ярость.

— Он жив? — спросила она.

— Жив. В полиции. Потом — клиника. Закрытая на этот раз. С охраной.

— И надолго?

Максим покачал головой.

— Не знаю. Полгода. Год. Пока не докажет, что стал человеком.

Она опустила глаза.

— А если не докажет?

— Тогда — дольше.

Он взял её за подбородок, поднял лицо.

— Ты не виновата. Слышишь? Ни в чём. Ты — жертва. Ты — та, кого он пытался изнасиловать. Не смей брать на себя его грехи.

Она хотела сказать, что не берет. Но вместо этого всхлипнула — и уткнулась носом в его плечо.

Он обнял. Крепко. Надёжно. Единственное безопасное место в мире, которое не рухнуло.

* * *

Кирилл сидел в СИЗО три дня — до решения суда о принудительном лечении. Максим нанял лучших адвокатов, которые сделали всё, чтобы сын не сел в тюрьму. Уголовное дело не завели — договорились с потерпевшей, то есть с Сашей.

Ей пришлось дать показания.

Она сидела в кабинете следователя — маленькая, худая, в скромном платье — и рассказывала, как Кирилл схватил её за горло, как швырнул на диван, как рвал одежду. Голос не дрожал. Глаза были сухими. Только пальцы — когда она сжимала их на коленях — побелели.

Следователь — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и кожаным портфелем — слушал молча, иногда кивал. В конце спросил: