Книга Развод. Цветущий сад, страница 26 – Яра Славцева

Я провела ладонью по краю бумаги.

Почти закончено.

Почти.

Сзади раздался сонный голос:

— Мам?

Я обернулась.

В дверях стояла Алина, растрёпанная, с одеялом на плечах.

— Ты чего не спишь?

— А ты чего?

Справедливо.

Я улыбнулась.

— Важный день.

Она подошла ближе, посмотрела на листы, где зелёными пятнами уже жил мой парк.

— Это тот, который ты спасёшь?

Я сглотнула.

— Постараюсь.

Алина подумала и вдруг положила ладонь мне на локоть.

— Ты спасёшь. Ты же умеешь, когда всё грустное.

Я не смогла ответить сразу.

Просто притянула её к себе и поцеловала в макушку.

Иногда дети дают тебе веру в такой форме, в какой взрослые уже не умеют.

В десять утра я вошла в здание департамента городского хозяйства с тубусом, папкой и ледяными руками.

В коридоре уже толпились люди. Представители бюро. Молодые архитекторы в чёрном. Женщина в дорогом пальто с ноутбуком. Двое мужчин, спорящих о сметах. Уверенные, собранные, свои.

Я почувствовала себя самозванкой так остро, что на секунду захотелось развернуться.

Но потом вспомнила свой участок за домом. Первые нарциссы. Сирень. Тимофея, обсуждающего теплицу. Алину с её «цветым можно». Полину Андреевну, которая сказала: женщины вроде вас исчезают слишком тихо.

И осталась.

Когда моя очередь подошла, я передала материалы секретарю комиссии и расписалась в журнале.

— Лазарева Марина Сергеевна? — уточнила женщина в очках.

— Да.

— Ваша заявка принята.

Всего четыре слова.

Но у меня в груди будто щёлкнуло что-то важное.

Принята.

Не одобрена. Не выиграла. Не признана лучшей. Просто — принята.

Иногда именно это и есть первый мост обратно в жизнь.

Я вышла из здания и только на улице поняла, что улыбаюсь.

Ветер был всё ещё холодный. Город всё ещё серый. Будущее всё ещё не обещало ничего.

Но под ногами уже была не пропасть.

А земля.

После подачи заявки мир не стал легче. Это было почти обидно. Мне почему-то казалось: вот я дойду до этой точки, передам папку, распишусь в журнале, выйду на улицу — и внутри хотя бы немного отпустит. Как после долгой лихорадки спадает температура. Но вместо облегчения пришла новая, ещё более вязкая тревога.

Теперь от меня уже ничего не зависело.

Пока я работала над проектом, у боли была форма.

У страха — функция.

У бессонницы — оправдание.

А теперь оставалось ждать.

Ждать я умела плохо, хотя всю жизнь делала именно это. Ждала Бориса с работы, его внимания, лучшего времени для возвращения в профессию, подходящего возраста детей, более устойчивой почвы под ногами, какого-то загадочного сигнала извне, что вот сейчас — можно. Оказалось, за годы брака я перепутала терпение с отложенной жизнью.

Полина Андреевна сказала бы на это что-нибудь неприятно точное.

Поэтому на следующий день я с утра вышла во двор и стала работать с землёй.

Ночной дождь прибил верхний слой, и глина снова тяжело держала воду. Я вонзала лопату, подмешивала песок, разбивала комья, выбирала камни, корни, старый мусор, какие-то бессмысленные железки, которые годами копились в земле как следы чужого равнодушия. Работа была тупая, физическая, благодарная. Земле не нужно объяснять, почему тебе больно. Достаточно прийти к ней с руками.

— Мам, ты как шахтёр, — сказал Тимофей, появившись у стены с кружкой чая.

— Комплимент?

— Не знаю. Просто ты вся в грязи.