Книга Призраки благородного прошлого, страница 94 – Люсия Веденская

Местом, куда приезжают не ради отдыха — но ради завершения.

Первые гости появились не сразу.

Слухи распространялись осторожно, почти шепотом, передавались от одного человека к другому, обрастая сомнениями и осторожными надеждами. Никто не называл происходящее прямо, и потому каждый, кто переступал порог дома, приносил с собой не только свою боль, но и недоверие — к месту, к его обитателям, а чаще всего — к самому себе.

И все же они приезжали.

Иногда — в одиночку.

Иногда — целыми семьями.

И практически всегда почти не веря, что им помогут.

Хамфри встречал их у входа с той же невозмутимой вежливостью, которая когда-то казалась Констанс странной, а теперь воспринималась как необходимая часть порядка. Он не задавал лишних вопросов, не торопил, не пытался объяснить больше, чем требовалось.

— Добро пожаловать, — говорил он, чуть склоняя голову. — Ваши комнаты уже готовы.

И, как ни странно, это простое «готовы» часто действовало сильнее любых заверений.

Дом принимал.

Комнаты были разными.

Некоторые — светлыми, почти простыми, с видом на сад, где время текло мягко и незаметно. Другие — тише, глубже, с тяжелыми шторами и стенами, словно впитывающими звук, — для тех, кому было нужно уединение.

Хамфри действительно исполнил свое обещание.

В доме появились слуги — не слишком много, ровно столько, чтобы сохранить ощущение уюта, а не превратить Фэйрхолл в шумную гостиницу. Все они знали лишь то, что им было позволено знать: дом необычен, его хозяйка — не совсем обычна, и их задача — не мешать тому, что происходит за пределами их понимания.

Этого оказалось достаточно.

Отец Констанс так и не приехал.

Он прислал деньги — значительные, больше, чем было необходимо, — и письмо, короткое и почти деловое, в котором не было ни упреков, ни попытки переубедить, ни даже просьбы увидеться.

Только одна фраза, написанная более неровно, чем остальные:

«Я надеюсь, ты счастлива».

Констанс не ответила сразу и не приехала к нему.

Но деньги приняла.

Сама же жизнь в доме постепенно обрела форму.

Не распорядка — он менялся слишком часто, — а ритма.

Утром — обычные заботы: письма, записи, встречи с теми, кто только прибыл и еще не решился произнести свою просьбу вслух.

Днем — работа. Та, которую невозможно описать коротко и которая каждый раз происходила иначе.

Иногда это были разговоры — долгие, прерывистые, наполненные словами, которые не находили места при жизни. Иногда — молчание, в котором Дженни держала связь, а Констанс наблюдала, направляя, вмешиваясь лишь тогда, когда это было действительно необходимо.

— Вы уверены, что хотите задать именно этот вопрос? — спрашивала Констанс, стоя напротив очередного гостя.

Люди всегда приходили с вопросами.

Но не всегда понимали, какие из них действительно имеют значение.

— Я… — человек заминался, сжимая пальцы. — Я просто хочу знать, почему.

Она смотрела на него внимательно.

— Иногда «почему» — не тот вопрос, на который можно получить ответ, — говорила она мягко. — Но вы можете задать его.

Он кивал.

И все же чаще всего в конце оказывалось, что вопрос менялся.

— Ты… знал, что я рядом?

— Я мог что-то изменить?

— Ты… простил меня?

И ответы, приходящие с той стороны, редко были громкими.

Но почти всегда — достаточными.

Стэнхоуп занимался всем остальным.