Книга Разводись красиво, страница 14 – Марго Ромашка

Я прошла в комнату, служившую маме и спальней, и гостиной одновременно. На диване, закутанный в старый плед, сидел мой старший. Макар. Одиннадцать лет. Светлые волосы, как у Вити в молодости, и мои серые глаза. Он держал в руках книжку, но я заметила, что взгляд его направлен не в страницу, а куда-то в стену.

Макар родился за год до свадьбы. Мы с Витей тогда только встречались — бурно, неровно, с ссорами и примирениями. Когда я узнала о беременности, Витя сказал: «Ну что, распишемся?» И я согласилась. Не потому что любила безумно. Потому что так было правильно. Потому что ребёнку нужен отец. Потому что мама сказала: «Надо». Макар стал причиной нашей свадьбы и, возможно, именно поэтому я всегда чувствовала за собой вину, которой не должно было быть.

— Привет, — я присела на край дивана. — Как горло?

— Нормально, — буркнул он, не поднимая глаз. — Бабушка уже замучила полосканиями.

Макар постепенно начинал проявлять характер. Я видела это последние полгода: он взрослел, отдалялся, иногда смотрел так, словно понимал больше, чем мне хотелось бы. И сейчас в его взгляде, брошенном исподлобья, читался вопрос. Почему мама не ночевала дома? Почему папа звонил бабушке поздно вечером и кричал в трубку? Почему всё не так, как обычно?

Но он не спрашивал. Только кашлянул в кулак и перевернул страницу.

— Я попозже зайду, — сказала я, потрепав его по плечу. Он чуть дёрнулся — возраст, когда уже неловко, когда мама трогает. Но не отстранился. И я была за это благодарна.

На кухне мама уже разливала чай. Передо мной появилась чашка с мелиссой — мама всегда заваривала мелиссу, когда чувствовала, что мне плохо. От этого привычного жеста защипало в носу.

— Рассказывай, — сказала мама, садясь напротив.

— Пока нечего, — я обхватила чашку ладонями. — Мы решили развестись. Это точно. Дальше — не знаю.

— Из-за чего? — мама подалась вперёд. — Он тебя обидел?

Я вспомнила фотографию на телефоне Алины. Чужую помаду на Витиной щеке. Кулак, влетевший в стену. Его «продалась» вчера на асфальте.

— Мам, можно я пока не буду? — попросила я тихо. — Я сама ещё не всё переварила.

Мама посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Она всегда умела читать между строк — материнская способность, которой я до сих пор не научилась. Но она не стала давить. Просто накрыла мою ладонь своей, сухой и тёплой, и кивнула.

— Не хочешь — не говори. Я тебя не тороплю. Но знай: я здесь. И комната ваша — живите сколько надо.

Я сделала глоток. Мелисса, мёд, детство. Странно — мне сорок два, а у мамы на кухне я снова чувствовала себя девчонкой, которая разбила коленку и пришла за утешением. Только теперь коленка была внутри. И утешения требовалось больше, чем мог дать чай с травами.

— Детям пока не говори, — попросила я. — Я сама. Просто… я пока не знаю как.

— Конечно, — мама кивнула. — Сама. Когда будешь готова.

С кухни было слышно, как в комнате кашляет Макар. На плите тихо булькал суп — мама варила куриный бульон, тот самый, которым поила меня в детстве при любой простуде. За окном шумели машины и кричали дети на площадке. Всё было как обычно. И всё было по-другому.

Я смотрела в чашку и думала о том, что скажу мальчикам. Что скажу маме, когда придёт время.

Роман не писал. И я не писала. В конце концов, что я могла сказать? «Спасибо за ночлег»? «Извините за пьяного мужа»? Между нами не было ничего, кроме трёх встреч, одной испорченной рубашки и разговора, который я прокручивала в голове перед сном. Но когда на третий день телефон звякнул, а на экране высветилось «Роман», сердце пропустило удар.