Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 7 – Ева Шах

Приёмная оказалась такой же — стильной и холодной. Белые стены, белый потолок, белый пол. Мебель из оргстекла, которая, кажется, была создана специально, чтобы на ней было неудобно сидеть. На стенах — абстрактные картины, в которых я, напрягая зрение, пыталась разглядеть хоть какой-то смысл. И тишина. Такая же тяжёлая, как в моей спальне сегодня утром.

Я почувствовала себя пробиркой в лаборатории сумасшедшего учёного. Сейчас появится человек в белом халате и начнёт капать в меня реактивы.

Секретарша — девушка лет двадцати пяти, с идеальным бобом цвета воронова крыла и лицом, которое явно видело лучшие времена (и лучших кандидатов) — окинула меня быстрым взглядом. Острым, как скальпель. Я вдруг почувствовала себя не дизайнером, пришедшим на собеседование, а моделью, которую сейчас завернут обратно, потому что «не подходит по типажу».

— Снежана Соболева? — спросила она, поправляя очки в тонкой золотой оправе. Голос у неё был безэмоциональный, как у автоответчика. — Вас ждут. Третий этаж, комната 307. Подниметесь пешком? Лифт сломался.

— Конечно, — я улыбнулась той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Она означала: «Я спокойна, я уверена в себе, я вообще железобетонная конструкция». На деле мои ладони предательски потели, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет по коридору в неизвестном направлении.

— Тогда вам туда, — секретарша махнула рукой в сторону металлической двери, на которой висела табличка «Служебный вход».

Лестница оказалась старой, скрипучей, с перилами, которые явно помнили ещё революцию. Ступеньки были каменными, стёртыми до блеска миллионами ног. Где-то на втором этаже пахло кофе и типографской краской. Где-то на третьем — дорогим табаком.

Я поднималась и считала ступеньки, чтобы отвлечься от мыслей. Двадцать три ступеньки до второго этажа. Ещё двадцать одна — до третьего. Всего сорок четыре ступеньки. Сорок четыре шага к моей новой жизни. Или к моему позору.

На площадке между этажами висело зеркало в массивной кованой раме. Я остановилась. Глянула на себя.

Строгий чёрный костюм. Белая блузка. Туфли. Волосы — собранные в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Я не красилась ярко — только тональный крем, тушь, прозрачный блеск для губ. Хотела произвести впечатление серьёзного профессионала, а не светской львицы.

Но глаза... Глаза меня выдавали. Они были слишком блестящими, слишком живыми. В них читалась надежда, смешанная со страхом. И злость. Та самая, голодная злость, о которой говорил ещё неизвестный мне Гордеев.

— Держись, — прошептала я своему отражению. — Ты пережила роды без эпидуралки. Ты пережила показ коллекции в Милане, когда сломался свет за пять минут до выхода моделей, и ты выходила к подиуму с фонариком в руках, импровизируя на ходу. Ты пережила десять лет брака с человеком, который называл твои эскизы «баловством». Этого козла ты тем более переживёшь. Даже если он — самый страшный критик в стране.

Отражение подмигнуло мне. Или мне показалось?

Дверь в комнату 307 была приоткрыта. Я постучала — раз, другой. Тишина. Толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался огромным. Несоразмерно огромным для здания, где потолки норовили треснуть по голове. Это была бывшая фабричная лаборатория — высокие окна, старые кирпичные стены, выкрашенные в белый, огромные лампы на цепях, свисающие с потолка. И окна — от пола до потолка, выходящие на Москву-реку.