Книга Небесный город, страница 137 – Критика Рао

Бхарави выругалась, когда снова прозвучал голос Лаксии.

— Ираван, привязывают ли тебя супружеские узы к твоему сознанию?

«Я люблю Ахилью, – в отчаянии подумал он. – Уж это-то должно быть правдой. Да помогут мне гнев и ярость, так должно быть».

Звезды в Моменте изменились в третий раз.

И Ираван наконец-то увидел себя таким мужем, каким он на самом деле был.

Они с Ахильей стояли в храме, обмениваясь цветочными гирляндами в день свадьбы. Ахилья была прекрасна, ее глаза сияли безудержной радостью, ноего глаза горели злобой. Он ушел от нее, и ее лицо исказилось от боли, а его сердце воспарило от того, что он причинил ей боль. Он презрительно оглядел ее, когда она протянула руку, чтобы спросить его о пропавших бусинах рудракши, и его презрение кинжалом ударило ее в сердце.

— Нет… – рыдал Ираван в саду веристемов. – Нет… Я не… Они не… Нет, пожалуйста.

Снова и снова он видел, как давал клятву считать ее своим высшим идеалом, как обещал идти по дороге жизни вместе с ней или не идти вовсе. А Ираван в саду наблюдал, как его слова и действия обжигали ее.

— Нет, – выдохнул он. – Пожалуйста,пожалуйста.

Он видел, как оскорбляет ее, когда она приказывает ему покинуть экспедицию. Видел, как смеется над ее бесполезной яростью. Видел, как манипулирует женой, когда она скорбит о своем погибшем друге.

— Прекратите это, – закричал он, держась за голову. – Пожалуйста, о, гнев и ярость, пожалуйста.

— Отвечай на вопрос, Ираван, – прозвучал голос Лаксии. – Твои супружеские узы…

Все еще стоя на коленях, он зажал уши руками и раскачивался взад и вперед.

— Ираван!

Ахилья умоляюще протянула к нему руку в гелиолаборатории, но он продолжал траектировать, и она задрожала от страха. Он увидел, с каким удовлетворением он наблюдает, как она сопротивляется его превосходству.

— Нет, – всхлипнул он. – Это не я… Это не я… Пожалуйста.

Он бросал ее снова и снова, наказывая молчанием, и в этом действии было болезненное оправдание. Лицо у нее подергивалось, когда он говорил об архитекторах, она никогда не станет одной из них и никогда не поймет.

Руки Иравана вцепились в волосы, ногти царапали кожу головы. Тело сотрясали неконтролируемые рыдания.«Мне так жаль, – подумал он. – Мне очень жаль». Любил ли он ее когда-нибудь? Он поклялся, что она будет центром его вселенной, но нарушил клятву. Это была не любовь. Это была не любовь. Он вел себя как чудовище. На него навалилась ужасная тяжесть, и он становился все меньше, постепенно исчезая.

— Ираван, отвечай на вопрос!

— Нет, – прорыдал он. – Отпустите меня.Отсеките у меня способность. Я не… они не… не привязывают… Я ничем не связан.

Сквозь слезы, затуманивающие зрение, Ираван увидел, как сад веристемов снова расцвел и на каждом листе распустился белый цветок.

— Ложь, – прошептала Чайя срывающимся голосом.

— Супружеские узы, – сказала Лаксия с удивлением, – подтверждены и все еще сохраняются. Третье условие соблюдается.

Ее слова были встречены молчанием, нарушаемым лишь тихими рыданиями Иравана.

— Покинь Момент, Ираван, – тихо сказала Лаксия.

Он повиновался, но воспоминания переполняли его разум, преследовали его, стыдили его. Он стоял на четвереньках, и тело сотрясалось как лист на ветру, голова была опущена, а по лицу безостановочно текли слезы. Он скорее почувствовал, чем услышал, когда вокруг него собрались члены совета, опустившись на колени. Кто-то коснулся его. Кажется, Бхарави. И он вздрогнул, будто она ударила его. Бхарави осторожно подталкивала его, пока он не встал на колени. Ираван закрыл лицо рукой, не в силах встретиться с ней взглядом. Ее прикосновения были мягкими, но настойчивыми. Она заставила его посмотреть ей в глаза.