Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 139 – Лиля Брук

Он заплатил своей свободой за мою безопасность. А я даже не успела сказать ему спасибо.

Я сидела на полу университетского коридора, в пустоте и тишине, и ждала, когда боль станет меньше. Она не становилась.

Я снова набрала его номер. Снова услышала голос оператора.

И поняла, что с этого момента я одна. Без проверок. Без давления. Без страха за грант. Без него.

Я больше не была под прицелом системы. Но я была разбита. И это было хуже любой проверки. Потому что эту рану нельзя было зашить отчётами или документами. Её оставил тот, кто любил меня. И тот, кто использовал эту любовь против меня.

Спустя год.

Иногда жизнь напоминает очень упрямого архивиста. Ты строишь планы, согласовываешь сроки, подписываешь документы, а потом где-то в недрах очередного ведомства находится человек, который решает, что одна печать поставлена не тем цветом чернил, - и всё начинается заново. Бюрократия - это искусство создавать препятствия там, где их быть не должно, и превращать простые вещи в многоступенчатые квесты.

Именно поэтому наша большая алтайская экспедиция состоялась не через несколько месяцев после получения гранта, как планировалось изначально, а почти через год. Год ушёл на согласования, разрешения, экспертизы, закупки, комиссии, письма, ещё письма и ещё немного писем. Когда очередной чиновник прислал запрос на дополнительное согласование уже согласованного согласования, Вяземский заявил, что древние скифы строили государство эффективнее. Никто с ним спорить не стал.

И вот теперь мы наконец были здесь. На Алтае. По-настоящему. Не в презентациях, не в грантовых заявках, не в отчётах, а среди степей, ветра и гор. В том самом месте, о котором я мечтала целый год, где каждый камень хранил память о тысячелетиях, а воздух был таким прозрачным, что казалось, будто можно увидеть, как время течёт сквозь пространство.

Алтай встретил меня так же, как и всегда, - ветром. Сильным, сухим, пахнущим полынью, нагретой землёй и свободой. Он обжигал лицо, трепал волосы, заставлял щуриться и улыбаться одновременно. Он был настоящим - в отличие от всех тех бумаг, которые мы заполняли целый год. Здесь не было места условностям, только земля, небо и работа, ради которой мы всё это затеяли.

Я стояла на краю раскопа, прижимая к груди планшет с планом работ, и пыталась одновременно слушать отчёт геодезиста, отвечать на вопросы студентов и не пролить на себя кофе. Последнее удавалось хуже всего - чашка из белого китайского тончайшего фарфора - подаренная Вяземским - в моей руке дрожала от утреннего холода и ветра, а горячий напиток норовил выплеснуться на мою единственную чистую куртку.

— Алиса Витальевна, сектор Б готов, - доложил геодезист, молодой парень с вечно взъерошенными волосами, который, казалось, никогда не высыпался.

— Отлично, - ответила я, стараясь не отвлекаться от чашки. - Начинайте разметку.

— А где отмечать новые находки? - спросил кто-то из студентов, стоящих рядом.

— В журнале, - терпеливо ответила я.

— В каком?

— В том, который лежит перед вами уже двадцать минут.

Парень смущённо покраснел и поспешно схватил журнал, который действительно всё это время лежал у него под рукой. Я вздохнула, чувствуя, как внутри меня поднимается тёплая волна ностальгии. Господи. Ещё недавно я сама была такой. Хотя нет. Вру. Я была хуже. Гораздо хуже. Я задавала вопросы ещё до того, как преподаватель успевал закончить объяснение, исключительно ради спортивного интереса. Вяземский до сих пор мне это припоминает - каждый раз, когда я начинаю жаловаться на нерадивых студентов.