Книга Бунтарь, страница 20 – Лена Лето

Ну и дебил…

— Мне пора, — скомкано говорю я. — Спасибо, что ответила на звонок. — И сбрасываю вызов.

Мне словно четырнадцать.

Просто пиздец…

Больше никогда не буду звонить ей по-пьяни. Ни-ко-гда!

Поднимаюсь. Телефон снова вибрирует в руке. На экране целая карусель сообщений. Последнее превью от сестры: “Придешь?”

По животу словно прокатывается вал, подгоняя содержимое желудка к горлу. Я делаю пару шагов к приоткрытому окну и, вцепившись в подоконник, дышу колючим, до пощипывания в носу, воздухом. Вглядываюсь в улицу, пытаясь ухватиться за детали, отвлечься от позыва тошноты.

В многоэтажке напротив одно из окон светится неоново-голубым. Под фонарем окурки на грязном снегу, будто птичьи следы. Возле ржавого контейнера облезлый рыжий кот лижет вытянутую лапу. Из груды мусора торчит икона.

Я распахиваю глаза. Икона?.. Самая настоящая.

Святыня в мусорном контейнере. Святыня не моя — я больше по чертям, чем по Богу — но чья-то.

Кто-то мощно хлопает меня по плечу. Я отвлекаюсь — Пельмень, однокурсник, уже бывший — и снова перевожу взгляд на икону. Нет, не показалось.

— Здоров, Валик! Ну ты как?

Концентрирую взгляд на Пельмене. Он в своем стиле: футболка с этно-принтом, выбеленные волосы до плеч.

— Да лучше всех! — говорю. — Смотрю, жена тебя еще не постригла.

— Ну так я ж главный, — улыбается он, блеснув дыркой вместо резца. Я в той драке сломал большой палец. До сих пор ноет, зараза.

— Сиги есть? — спрашиваю. — Мои внизу остались.

Прикуриваю и даю прикурить Пельменю — он такой ушатанный, что не может выбить искру.

— Слушай… — Пельмень прицельно-пьяно смотрит мне в глаза, не с первого раза попадая зажигалкой в карман джинсов. — Вспомнил, как ты вот так же на открытии выставки твоего отца давал прикурить статуе. Потом ты в СМИ мелькал чаще, чем он сам… А правда, что тебя на двое суток из-за этого закрыли? Типа хулиганство.

— Неправда. — Хотели, но не закрыли — отец разобрался.

— Веселое было время.

— Ага… Я на секунду.

Зажав ладони под мышками и сигарету в зубах, выхожу на улицу. Снежинки хлещут по телу, как осколки стекла. Вытаскиваю икону из контейнера.

Икона небольшая, с альбомный лист, написана на деревянной доске, местами подпаленной. Краска кое-где потерлась, на ней видны легкие трещины.

На иконе изображена Дева Мария с маленьким Иисусом на руках. Свет фонаря тепло и мягко бликует на их лицах. А вокруг — грязь и снег.

И тут, будто благословение, на меня сваливается идея.

Возвращаюсь в клуб с иконой.

— Слушай, — говорю я Пельменю, — ты еще работаешь в типографии? Есть идея, как весело провести время.

— Хочешь кофе? — спрашивает меня Любовь. Ее голос плавно вливается в голову, проникает в кровь и разносится по венам. Это похоже на сон.

Я действительно почти сплю, потому что на ногах провел уже полутора суток. Ну как на ногах… Конкретно сейчас я сижу на пассажирском сиденье белой Hyundai Kona. После Гелика мне здесь тесно, ноги не вытянуть. Или, может, дело не в тачке, а в том, как я себя чувствую — заперт, зажат, на меня давят со всех сторон. Но я слышу ее голос, и кажется, что все хорошо.

Все действительно хорошо, раз я здесь. Это куда больше, чем я рассчитывал получить, когда продумывал идею с плакатами.

Из клуба мы с Пельменем на такси отправились прямиком в типографию и еще до ее открытия напечатали пять плакатов с изображением “Моны Лизы”. Затем поехали ко мне в мастерскую и худо-бедно нашли четыре рамки нужного размера, последний плакат приклеили прямо на холст.