Книга Бунтарь, страница 52 – Лена Лето

Возвращаюсь в Гелик.

— Не кисни, будут еще машины, — бодро говорю я, усаживаясь в кресло.

— Угу, — хмуро отвечает Любовь, грея ладони под мышками.

— Слушай, накинь все же мою куртку поверх пальто, — искренне прошу я. — Нам нужно продержаться подольше.

— Нам — да, а не только мне, — едко отвечает она. ”Ты как ребенок!” — явственно слышится в ее интонации. Ничего, переживу.

— Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты мерзнешь.

— Я взрослая девочка, — упрямится Любовь, а у самой уже щеки порозовели от холода.

— Сейчас это вообще не аргумент… А знаешь, есть идея. — Я перегибаюсь через ее колени, отщелкиваю бардачок и достаю оттуда металлическую флягу. — Ты не пьешь алкоголь, но сейчас же можно сделать исключение.

— Не хочу, — сопротивляется Любовь, но не так уверенно, чтобы я остановился.

Я отвинчиваю крышку, в нос тотчас же ударяет резкий дубовый запах.

— Пара глотков — и я буду думать о том, как нам выбраться, а не как тебя согреть. Давай, это хорошая сделка!

Она чертыхается одними губами. Я принимаю это за знак и протягиваю флягу. Любовь еще пару секунд ломается, потом все же берет флягу, выдыхает и делает глоток, стараясь и мгновение не задерживать виски во рту.

— Это… просто… ужас… — Любовь машинально вытирает губы рукавом пальто. — Ненавижу крепкие напитки.

— Надо сразу второй глоток, — подбадриваю ее с улыбкой, — легче пойдет, иначе потом как заново.

Любовь снова отпивает. Морщится так, что я уже откровенно смеюсь.

— Не легче?

— Не легче! — с укором отвечает она. — Просто другие ощущения: уже не так мерзко, но кажется, что меня сейчас стошнит.

Любовь завинчивает крышку и кладет флягу на перегородку между сиденьями. Отворачивается к окну. Ветер усилился, снежная пыль мечется за стеклом. В зеркало заднего вида вползает круглая луна.

— Тебе с ним хорошо? — вырывается у меня. — Только честно скажи.

Вижу по ее плечам, что задерживает дыхание.

— Да.

И все. Просто “да”. Типа “отвали”.

— Значит, хорошо... Но не идеально, не крышесносно, не фантастически, — уверенно говорю я — потому что знаю. — И тебя это устраивает? Тебе не хочется чего-то большего?

— Самые яркие эмоции быстрее всего гаснут, — отвечает Любовь, по-прежнему глядя в окно. — В двадцать я готова была ради них рискнуть. В тридцать пять — нет.

— И что будешь делать? Жить дальше, соглашаясь на “хорошо”, потому что… тебе тридцать пять? Это какой-то особенный возраст? После которого женщина решает больше не быть счастливой?

Вместо ответа Любовь молча берет фляжку, отвинчивает крышку и делает большой глоток. Я забираю флягу из ее рук и тоже отпиваю. Виски ледяным комом прокатывается по горлу и сразу разливается по телу теплом.

Мы молчим, сосредоточенно глядя в лобовое стекло. Тоска клещами сжимает сердце.

«Да к черту!» — решаю я. Разберемся по ходу.

— Была у меня одна абстракция, которой я очень гордился. Так гордился, что отправил ее на выставку — впервые в жизни, — серьезным, даже заупокойным тоном говорю я. — Не сомневался, что картину тотчас же купят, но проходили месяцы — и ничего. И вот однажды на одной из выставок — бинго! — ее купили. Как же я собой гордился! Расправил перья, как павлин!.. А потом узнал, что на этой выставке мою картину случайно повесили вверх ногами.

Любовь всматривается мне в глаза, пытаясь понять, шучу я или нет. А потом улыбается так широко и тепло, что мне хочется снять куртку.