Книга Развод на спор, страница 172 – Любовь Попова

— Марк, а что с Северовым? — спрашиваю, наклоняюсь к нему. — Ты его не убил?

— Нет, просто дал возможность покопаться в доме, чтобы найти запись.

— А когда он вернётся?

— Переживаешь?

— Нет, просто не хочу следующие десять лет таскать передачки.

— Кыш под нары, кислая баланда, — усмехается Марк, продолжая названивать Тагиру. — У меня же алиби, забыла, чем мы занимались на море.

— Точно. Марк, а позвони своему бандиту. Ну, с которым сделку заключил. Мне кажется, он быстрее найдёт Тасю, чем полиция.

— Я уже который раз буду у него в долгу, Даш. Нехорошо. Он не из тех, кто делает что-то просто так.

— Марк, это же Тася.

— Ладно, я понял. Но давай сначала съездим по всем местам явок, а потом уже разберёмся.

Я киваю, сглатывая ком в горле — внутри всё ещё жжёт от этой дурацкой новости про Северова, от мыслей о Тасе, которая где-то там, одна, в беде или без.

Руки холодные, пальцы впиваются в край сумки, как будто ткань может удержать меня от того, чтобы не разрыдаться прямо здесь, при водителе с его равнодушным взглядом в зеркале.

— Хорошо, — выдавливаю я, и голос звучит тонко, как нитка, готовая порваться. Сердце колотится — бум-бум, как барабан в пустой груди, — и я думаю: "Только бы она ответила. Только бы жива была, моя девчонка, с её дурацкими идеями и этой улыбкой, от которой у меня всегда внутри теплеет".

И тут телефон оживает— вибрация отдаётся в рёбрах, как удар. Входящий от Таси в мессенджере.

Я дрожащей рукой показываю экрану Марку — имя мигает, как спасательный маяк в тумане. Он дёргается, пытается вырвать, но я отстраняюсь, прижимаю телефон к уху, пальцы скользят по кнопке "принять".

Голос — мой голос — срывается сразу, хриплый от слёз, которые ещё не пролились, но уже жгут глаза.

— Тася! Тася! Дочка! Ты где?!

В груди взрыв — облегчение смешанное с яростью, такая смесь, что дыхание перехватывает. Она жива, говорит, но этот её тон... Как будто я зря волновалась, как будто я переигрываю, как всегда.

— Мам, не кричи, я же не глухая. Не было связи, а в самолёте пятнадцать часов.

Её слова — как пощёчина, но я не злюсь, нет, просто внутри всё сжимается: пятнадцать часов без неё, без слова, а я тут, в этой машине, с мокрыми от пота ладонями и мыслями, что она тонет, что я опять не успела. Глаза жжёт, щёки горят — хочу обнять её через экран, прижать к себе, вдохнуть запах её шампуня, но вместо этого только бормочу:

— На громкую поставь.

Марк наклоняется ближе.

— Дочка, мы обзвонились, уже собирались в полицию идти.

Голос дрожит — чёрт, Даша, соберись, — но внутри буря: облегчение накатывает волной, смывая страх, но оставляя послевкусие злости на неё, на себя, на этот мир, где дети улетают, а матери остаются с пустотой в груди.

— Постой, вы что, уже в Москве? А Кипр? Ну мам!

Её удивление — как ножик в бок, лёгкий, но острый. Я фыркаю, но слёзы уже подкатывают, солёные, глупые, и я сжимаю телефон так, что костяшки белеют.

— Какой Кипр, если ты трубку не берёшь! Я думала, с ума сойду.

Это правда — думала, что сойду, представляла худшее: авария, парень этот Тагир.

— Ну ты даёшь. Мам, я же сказала, что взрослая уже.

— Взрослая! Попадись ты мне в руки — я тебе задницу надеру, взрослая она! Раз взрослая, то научись ставить в известность, что ты собираешься делать. И какой Таиланд, разгар учёбы!