Книга Развод на спор, страница 35 – Любовь Попова

* * *

— Мам, что с отцом?

— Кризис среднего возраста, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в груди всё ещё пульсирует глухое раздражение, как в тусклом бокале с тёплым вином.

Состояние такое, будто руки чешутся перебить всю посуду — каждую тарелку, каждую кружку, желательно о голову собственного мужа.

Но рядом Тася.

А при ней мы всегда старались не ругаться.

Может быть, и зря. Может, если бы слышала больше правды, не выросла бы с этим вечным желанием всё спрятать и подавить.

Я отвожу взгляд в сторону и нарочито бодро спрашиваю:

— Может, покушаем? Ты голодная?

— Не очень... — Она пожимает плечами, теребит манжет рукава. — Мам, я тогда на ужин Костю позову? Папа же не будет его снова бить?

Я машинально тянусь к чайнику, чтобы занять руки. Мне нужно не думать, не думать о том, что сказал Марк.

— Нет конечно. Приглашай.

Замираю. Что-то в её голосе, в слишком лёгкой интонации, в небрежном "приглашу", вызывает внутренний сигнал.

Так, стоп.

— А ты кого-то из гостей не собираешься случайно заставить... ревновать?

— Нет, конечно! — глаза раскрываются слишком широко, слишком быстро, и я уже понимаю, что угадала. — Ну что ты так смотришь? Просто этот дебил, Тагир, назвал меня ледышкой. А тут Костя подвернулся. Ну как я могла не воспользоваться ситуацией?

Я прищуриваюсь, опираясь на край стола.

В ней столько от Марка — и дерзости, и упрямства, и эта привычка защищаться нападением.

— Пробовала просто… игнорировать выпады в свою сторону? — спрашиваю спокойно, будто между делом. — Потому что, если быть честной… в его словах, возможно, есть доля правды.

— Да мне плевать! — отзывается Тася мгновенно, будто обожглась. — Он вообще не имеет права про меня ничего говорить! Просто бесится, что я ему никогда не достанусь, а смотрит на меня так, словно я — единственное, чего он вообще хочет в этой жизни!

Она кипит, как чайник, которому забыли убавить огонь.

И в этот момент так сильно похожа на меня лет двадцать назад, что внутри всё сжимается.

— Самоуверенно, — говорю, не сдержав лёгкой улыбки. Не издевательской, скорее грустной.

— Сучка эта Инга… Теперь даже поговорить не с кем, — бросает она, закатывая глаза, и резко скрывается за дверью своей комнаты. Хлопает так, будто поставила точку. Хотя это просто ещё одно многоточие. Пауза между раундами.

Я остаюсь одна. И мысли подбираются ко мне как ползучие твари, стягиваю шею.

Стою посреди этой идеально убранной кухни-гостиной, где каждая подушка, каждая картина, каждый светильник — общее решение с Марком. Напоминание о том, как однажды мы чуть не развелись из – за ремонта.

Поэтому мне кажется, что этот дом — отражение нашей семьи. Как манифест тому, что мы сберегли друг друга.

А сейчас... он кажется безжизненным.

Как вычищенный выставочный зал, в котором запрещено дышать и оставлять следы.

Он хочет Ксению.

И увольнять её не собирается.

И, что самое обидное, считает, что я должна спокойно принять это, как будто речь идёт о его новой рубашке, а не о моей самооценке. Самооцонке, которая и так держится на добром слове и желании Марка, которое теперь не принадлежит только мне. Теперь мне приходится делить его с другой.

Пока пью свой горький кофе листаю сторис знакомых и натыкаюсь на Сашкин. Она сегодня улетела с Мироном во Владивосток открывать какую — то гоночную трассу. У нее сейчас ранее утро и она вряд ли возьмет трубку, но я все равно звоню, потому что мне нужна ее уверенность, которой она заражает и меня.