Книга Развод на спор, страница 37 – Любовь Попова

— Поняла, — выдыхаю я. И обнимаю его за шею.

Принимаю влажный, горячий поцелуй.

Прячусь в нём.

Молюсь, чтобы он никогда не узнал, как целуется его помощница.

Он назвал Тасю тряпкой.

А ведь я… я такая же.

Потому что знаю: стоит однажды оттолкнуть его по-настоящему — и любая женщина будет счастлива занять моё место.

И простит ему всё.

Просто ради возможности быть рядом с таким как он.

Несколько будних дней прошли на удивление спокойно. Без всплесков, без разрывов.

Тася старалась не отсвечивать, всё ещё продолжая использовать Костю как свой личный такси-сервис, и делала это с такой изящной наглостью, что мне даже не хотелось вмешиваться.

Марк готовился к очередному выезду со своими бойцами — тренировочный сбор где-то за городом, снова палатки, прокачка дисциплины и тягучий запах пота, который он почему-то любил. Я не возражала. Пусть будет занят. Пусть устанет.

Я сама в эти дни пыталась подступиться к Галициной. Она избегала общения, будто каждое слово причиняло ей физическую боль. Молчалива, отрешённа, механически выполняющая минимум действий, необходимых для того, чтобы не привлекать внимание. Призрак человека.

Что-то в ней отзывалось глухо внутри меня. Может быть, слишком хорошо я помнила себя в этом состоянии — когда всё кажется пыльным, тяжёлым, чужим.

На работе тоже всё было относительно спокойно.

Даже Артемий, обычно остроумный и цепкий, как лассо, вдруг затих.

Он только пару раз предложил выпить кофе, без намёков, без подтекста. Будто знал — я в обороне, и в эту крепость сейчас лучше не лезть.

И всё бы действительно ничего.

Если бы не сторис Ксении, на которую я по глупости когда-то подписалась.

Кажется, для неё Instagram был не просто витриной — а заявлением о жизни, в которой она выбирает не бояться.

На первый взгляд — ничего особенного. Ни обнажёнки, ни намёков. Просто девушка в кадре.

Но на каждой фотографии она… доказывала, что она не я.

Она была моложе.

Ярче.

Гибче.

Смелее.

Её фигура — как вырезанная из глянца. Её волосы — идеально растрёпаны ветром. Её улыбка — всегда чуть вызывающая, как будто она смотрит прямо в глаз объективу и говорит: «А что ты мне сделаешь?»

Она не боялась садиться на байк.

Не боялась прыгать с парашютом.

Не боялась забираться на парапеты, высокие мосты, подвесные тросы.

Она, кажется, не боялась вообще ничего.

И даже когда она просто пила кофе на улице, опираясь на чёрный мотоцикл, — она выглядела как вызов.

Она буквально кричала ему в лицо:

«Вот я. Посмотри. Вот что ты можешь иметь, если посмеешь захотеть».

А я…

Я всю жизнь чего-то боялась.

Высоты. Глубины. Темноты.

Ошибки. Отвержения. Предательства.

Сейчас я боюсь того, что все мои страхи окажутся не просто мыслями, а реальностью.

Что однажды всё, что я строила двадцать лет, рухнет — не потому, что его кто-то забрал. А потому что я сама испугалась бороться.

Я знаю, что Марк меня любит.

Но… любовь не всегда побеждает восхищение.

И если он в ней видит то, чего нет во мне — разве его можно винить?..

— Даш, — голос Марка звучит с порога спальни. Он не стучит, просто заглядывает, как делает всегда, когда не уверен, стоит ли будить.

Я поворачиваю голову, прищуриваясь от света. Сквозь полуприкрытые шторы пробивается тонкая золотистая полоска — утро вступает в свои права, а мне кажется, что я только пару минут назад рухнула в кровать.