Книга Развод на спор, страница 93 – Любовь Попова

Я снова прижимаюсь к нему. Слишком сильно. И от этой вынужденной близости в груди поднимается жар, дыхание сбивается. Между ног тянет, и проклятая вибрация мотора только добавляет этому изощрённой интимности.

На повороте он наклоняется, и я следую за ним. Сердце сжимается от страха, но тело делает всё само: доверяется, подстраивается, слушается. На секунду мне кажется, что я действительно лечу. Не мчусь по шоссе, а парю над землёй.

И в этой странной симфонии скорости, ветра и его тела передо мной тревоги растворяются. Всё уходит: страх за Настю, обида на Марка, злость на Северова. Остаётся только этот миг, и он становится почти медитативным. Я понимаю, что не хочу, чтобы дорога кончалась.

Так что, когда Савва наконец сбрасывает скорость и съезжает с трассы, я ловлю себя на странном чувстве. Лёгкая грусть, будто у меня только что отняли полёт. Воздух перестаёт хлестать по щекам, мотор урчит уже не так бешено, и кажется, будто сама жизнь чуть сбавила обороты.

Мы катим вдоль деревни: редкие дома, заброшенные сараи, запах мокрой травы и дыма из чьих-то печей. Асфальт заканчивается, начинается гравий, и колёса тихо потрескивают на камнях. Я держусь крепко, хотя в этом уже нет необходимости. Просто не могу отпустить.

По словам Насти, именно здесь находится дом родителей Владимира — отчима той девочки. Я не знаю, чего боюсь больше: увидеть там её… или не увидеть.

Савва останавливает мотоцикл чуть поодаль, в тени деревьев. Мы глушим двигатель, и мир вокруг сразу наполняется звуками: стрекот кузнечиков, лай далёкой собаки, приглушённые голоса из домов. И вдруг всё кажется слишком реальным. Мы садимся на корточки, чтобы наблюдать за домом издалека.

— Знаешь, — выдыхаю, пытаясь справиться с волнением, — ты мог бы не тратить на это своё время. У тебя же есть дела поважнее.

Савва поворачивает голову. В шлеме я не вижу выражения его лица, но чувствую его взгляд. Он снимает шлем неторопливо, встряхивает волосы, и улыбка появляется в уголках губ — наглая, самодовольная.

— Не говори ерунды. — Его голос низкий, хрипловатый после дороги. — Мне за радость тебе помочь.

— Радость? — я хмыкаю, стараясь скрыть дрожь в руках. — Ты слишком странный для радости.

Он усмехается, чуть наклоняется ближе:

— Тем более, у меня совсем не альтруистические цели.

Его слова повисают в воздухе, липнут к коже, как тёплый ветер после скорости. И я чувствую, как где-то под грудиной рождается новый жар — опасный, ненужный, но такой же неостановимый, как тот рывок мотоцикла.

Мы переглядываемся, и я ловлю себя на том, что не выдерживаю его взгляда. Щёки тут же вспыхивают жаром, будто кто-то поднёс к ним раскалённое железо. Я так не смущалась, наверное, со студенческой скамьи — с того самого дня, когда Марк неожиданно пригласил меня на свидание. Тогда это казалось началом новой жизни. Правда, закончилось всё тем, что вся группа смеялась надо мной: я пришла в чулках — по его просьбе. А мои ноги в чулках… смотрелись, мягко говоря, не самым лучшим образом. Стыд до сих пор врезан в память, будто ожог.

И вот сейчас — то же ощущение. Краснею, как девчонка, хотя должна быть собранной, холодной, сосредоточенной на деле. Эти воспоминания отрезвляют: нельзя позволять себе снова становиться игрушкой, нельзя терять голову.