Книга Ветер и Правда. Том 1, страница 328 – Брендон Сандерсон

— Зачем вообще сдаваться? – спросил Янагон. – Почему не сражаться до тех пор, пока тебя не побьют?

— Замечательный вопрос, – сказал Адолин. – Часто в «башни» играют серией из трех партий, и можно окончательно потерять карты в ранних стычках. Многие разновидности подразумевают ставки, и чем больше карт вкладываешь, тем выше ставка.

— То есть… можно отступить, если хочешь сохранить карты для следующего боя. Или если кажется, что риск слишком велик, чтобы пытаться победить? – Янагон помедлил. – Но если битва только одна и все уже поставлено, то не отступаешь до конца. Так?

— Ваше величество, – улыбнулся Адолин, – вы будете лучшим моим учеником.

Янагон кивнул, потом осторожно поднял руки к голове, снял шлем и, отложив его в сторону, о чем-то глубоко задумался. О картах?

— Вас не смутит, если я попрошу вас звать меня по имени? – тихо спросил император, посмотрев Адолину в глаза. – У визирей, правда, случится сердечный приступ. Не хочу создавать вам проблемы.

— Янагон, – сказал Адолин, сдавая карты, – я разбиваю сердца письмоводительницам с четырнадцати лет. Я справлюсь. Готовы?

— Да. Однозначно!

* * *

Каладин закончил приготовление вечернего рагу. Они с Сзетом пролетели бо́льшую часть расстояния до следующего монастыря, где надеялись найти новые ответы. Однако являться туда на ночь глядя было бы неблагоразумно. Каладину не терпелось двигаться дальше, но и чересчур спешить казалось неправильным. Он опасался выжимать из Сзета слишком много. Выжимать из себя слишком много… он уже выяснил, как опасно это может быть. И пока готовилось рагу, источавшее почти приемлемый аромат из-за добавления добытых свежих перцев, Каладин решил поупражняться в игре на флейте.

Было странно сидеть в ночи у журчащей речки в окружении пустынных пастбищ и просто играть. С момента взросления – в сущности, даже и раньше – его жизнь напоминала непрекращающийся забег. Событие за событием, почти каждое – катастрофа. Он останавливался, только когда его вынуждали отдохнуть.

Теперь по желанию какой-то мирной части его души из памяти всплывали лица. Друзья, которых он потерял. Друзья, чью судьбу он не знал. Женщины, которых любил. И женщины, любившие его. Одно с другим никогда не пересекалось – таков уж был извращенный порядок вещей в его жизни.

Каладин вспоминал вечера в рабстве, когда дрожал, съежившись под стеной. И те, когда он строил планы, позволяя себе идеалистические мечты о свободе. Вспоминал вечера у котла с рагу в компании Четвертого моста – и те, когда пытался не заснуть на посту. Вспоминал, словно в тумане, невыносимые дни после падения Холинара, когда все былое навалилось на него.

Вспоминал прекрасную женщину, сотканную из голубого света, которая ослепительным мечом прорубалась сквозь тьму, когда за ним приползла сама смерть в образе тысячи шипастых чудовищ. И вспоминал отцовские объятия в конце длинного черного тоннеля.

Сквозь все это он играл на флейте. Плохо. Ноты не желали выходить как надо, а пальцы словно были вытесаны из камня. Он пробовал снова и снова. Он научился обращаться с копьем. Научился одолевать тьму собственного разума. Он в состоянии научиться управляться с этим простым куском дерева.

Однако тот сопротивлялся с упорством всего Четвертого моста. Упрямее любого раба или светлоглазого.