Книга Речной Князь. Книга 4, страница 5 – Тимофей Афаэль

Мы восстановили работу и натиск ослаб. Теперь мы убивали немного быстрее чем они давили на наши щиты.

Мёртвые перед стеной росли скользкой горой, и живые уже лезли прямо по ним, пытаясь свалить щиты или перехватить руками наши колья. Сила ревел дурниной, всаживая свое оружие в щель за щитом. Бурилом рубил топором.

Вражеский сотник дал еще одну команду на залп, но стрелы обрушились в воду, совершенно нас не задев, так как бывшие каторжане забыли про луки и помогали нам за щитами, но своего мы добились.

Степнякам некуда было деться. Они набились перед нашими щитами в одну кучу. Задние ряды слепо вжимали передних прямо в наш строй.

Тогда я перестал петь и нагнулся к ящику. Взял шершавый горшок. Поднёс драконий зуб к фитилю. Тот зашипел и резво побежал рыжей искрой.

Выпрямился. Посмотрел через край щита.

— Жрите, суки!

Лица степняков были совсем рядом, в пяти шагах.

Я размахнулся и изо всех сил перебросил горшок через край щита.

Бес лежал на мокрой земле, вдавив приклад самострела в плечо. Пальцы, вцепившиеся в дерево, свело судорогой.

Снизу, из лощины, тянуло кислым дымом, конским потом, запахом немытых тел, страха и нечистот. Бугристые шрамы от кандалов на запястьях напоминали об этом запахе. Четыре года на весле принесли эти рубцы да мёртвого Стёпку на дне реки.

Обычно Бес держал эту память на самом дне, под замком, но сейчас замок сорвало. Внизу, за кострами степняков, чернел деревянный загон для невольников. От одного взгляда на него фантомная цепь снова стянула лодыжки, а в груди поднялась такая черная ярость, что застучало в висках.

Его колотило. Бес до крови прикусил губу, злясь на эту дрожь. Не время. Совсем не время.

Он за старшего на этом гребне. Кормчий выбрал его, а не Волка или Лыко. И Бес знал почему. Ярик вытащил его из преисподней, дал свободу, самострел и право на месть. Кормчий посмотрел на него своими бездонными глазами и коротко бросил: «Ты пойдёшь, друже. Ты справишься» — в этих словах звучала вера, а не приказ. Подвести его было страшнее, чем снова надеть колодки.

План был прост, словно вырубленный топором. Ждать, пока Гнус кинет горшок и табун снесет лагерь. Ждать, пока ошалевшая степь бросится к воде прямо на щиты ватаги. А потом Кормчий швырнет свой горшок в самую гущу давки.

И только после этого огненного цветка Бес должен скомандовать залп.

«Если вы стрельнёте раньше, они поймут, что бьют с высоты, — звучал в голове спокойный голос Кормчего. — Развернутся и полезут на холм. Пятнадцать против сотни в рукопашной — это смерть для вас и конец для нас. Терпи, Бес. Жди горшок».

Бес лежал на мокрой хвое, жевал горечь во рту и терпел.

Рядом тяжело дышали Радимовы лучники. Юсуф лежал неподвижно, но его пальцы на тетиве ходили ходуном. Соседний русич так вцепился в лук, что тот аж поскрипывал. Их тоже трясло от злобы и ожидания крови.

Бес скосил на них глаза и понял: если он сейчас даст слабину — они поплывут. Вспылят, пальнут раньше времени, и тогда вся ватага внизу ляжет. Сегодня он для них — якорь.

Бес закрыл глаза. Вдохнул запах сырой хвои, вытесняя вонь невольничьего загона. Медленно выдохнул. Фантомные кандалы разомкнулись, ярость свернулась в тугой ком.

Он открыл глаза. В них больше не было пламени. Только холодная ярость.