Книга Флорентийская блудница, страница 191 – Лана Ланитова

С этими словами он ушел. Без вина мне удалось продержаться чуть больше недели, а после я вновь запил. В тот день за окнами шла сильная метель, а мне было так грустно в моем опустевшем доме. В нем не было слышно даже скрипов половиц. Мне уже вовсе не хотелось каких-либо чувственных наслаждений. Теперь я был настолько далек от плотских томлений, что даже сама мысль о разврате приводила меня в состояние крайнего омерзения. Я казался самому себе настолько гадким, что даже опасался подходить к зеркалу. Я знал, предчувствовал, что если отважусь заглянуть в собственное отражение, то увижу в нем жалкое полуживое существо.

В кадетском училище были зимние вакации, и это позволило мне на вполне законных основаниях не ходить на службу. Целыми днями я проводил в постели. А рядом со мной стояла батарея выпитых бутылок. Каждое утро я испытывал жуткие муки тяжкого похмелья – болела голова и накатывали приступы сильнейшей тошноты. Всех слуг я распустил по домам.

В один из вечеров я всё так же лежал на кровати и прямо из горлышка лакал обжигающий горло ром. Во всей квартире стояла такая оглушительная тишина, что мне казалось, будто в ушах поселился невидимый комар. И это насекомое отвратительно жужжало. И чем сильнее я старался прислушаться к этому звуку, тем более он усиливался. А потом начинала звенеть вся голова. И этот звон доводил меня до совершенного помешательства. Свет канделябров в комнате делался синим. Стены и потолок начинали вибрировать в такт гулким ударам моего несчастного сердца. Мне казалось, что я медленно схожу с ума. Я понимал, что мне надобно срочно взять себя в руки и перестать пить. Но каждое утро я вновь напивался, и вновь в ушах появлялся этот противный комариный писк.

В тот вечер случилось страшное.

Писк на минуту замер, и я отчетливо услышал стук в окно. Нет, это был не совсем стук – это был один удар. Он походил на то, если бы кто-то со двора швырнул в окно крепким снежком. Я подбежал к стеклу и, прислонившись носом, стал рассматривать снежную мглу. В облаке начинающейся метели я успел разглядеть женский силуэт. Напротив окна стояла одинокая женщина, одетая в приталенную черную шубку и белый пуховый платок. Сначала я не узнал ее. Но чем сильнее я вглядывался в ее черты, тем становился тоньше её силуэт. Женщина не стояла на месте – она медленно удалялась от окна. Но, не смотря на это, я четко понял, что предо мной стоит Елена Захаревская. Сквозь метель и толстое стекло она в упор смотрела на меня, а ее рот беззвучно шевелился. Я сразу понял, что Елена не просто смотрит, она смеется. Её тёмные плечи тряслись от приступов смеха.

«Отчего ей так смешно? – думал я. – А это ведь она надо мной смеется».

Я почувствовал, что мне нужно с нею непременно объясниться. Повиниться перед ней. А может и что-то рассказать о себе. Да, нам надо поговорить, думал я. И принялся лихорадочно одеваться. Я быстро натянул брюки, теплые сапоги и пальто. А после схватил шапку и выбежал во двор.

Елены во дворе не оказалось. Я огляделся по сторонам и увидел край ее серой юбки, мелькнувший за углом моего дома. Я поспешил за ней.

— Елена Антоновна! – кричал я вслед, давясь порывами ветра. – Подождите, нам надо поговорить.

Ноги мои скользили, я падал, поднимался и вновь бежал за ней. В ту ночь на улице я не встретил по дороге ни одного человека. Весь город, одетый в густой белый саван, казался тихим и мертвым. Елена почти летела по дороге, не касаясь ногами снежной наледи. А я всё бежал вслед за ней. Пару раз она обернулась и, лукаво погрозив мне тонким пальцем, вновь мерзко расхохоталась.