Книга Укротитель Драконов 1, страница 63 – Ярослав Мечников

Мужчина поставил ступку, вытер руки о фартук и повернулся ко мне.

— Ты не прогнулся. Врезал Репью, насколько знаю, врезал ещё, получил своё и лежал, молча, не просил пощады. Это запомнят.

Я кивнул. Говорить было трудно, губа мешала, и в горле стояла сухая горечь.

* * *

Семь дней на этих койках, и каждый прошёл по одному и тому же кругу: утром Костяник менял повязки и щупал рёбра короткопалыми пальцами, так аккуратно, что я почти не морщился. Потом каша, горячая, густая. Потом лежал, ходил по комнате от стены к стене, как только смог передвигаться — разминал ноги, разрабатывал пальцы правой руки, которые к третьему дню уже сгибались нормально. Горные присоски, как оказалось используются тут не только для ожогов. Эти звери лечат вообще все. Как это работает я пока так и не понял. Вот и на рёбрах они делали свою работу — Костяник каждый вечер проверял, хмыкал и менял их на свежих.

На второй день спросил его.

— Можно двойную дозу Горечи?

Лекарь посмотрел на меня, как смотрят на того, кто вдруг просит добавить яд к обеду.

— Зачем?

— Я неделю лежу. За стенами тренируются, закаляются, а я тут потолок считаю. Хочу наверстать. Да и к тому же ты сам советовал ходить во Мглу чаще, вне очереди. Может и Горечь можно чаще принимать?

Костяник почесал лысину. Потом полез в шкаф, достал связку сушёных стеблей, тёмных, почти чёрных, и мешочек с чем-то мелким и жёлтым.

— Двойная доза тебя вывернет. Обычная тебя ещё недавно на пол укладывала, забыл? — Он помолчал. — Но можно. Если вместе с горечнянкой пить вот это, — потряс мешочком, — семя жёлтого горца, и вот это, — показал стебли, — жгучий мох. Они не усиливают горечь, но помогают кишкам и крови быстрее разносить, не складывая всё в печень. Будет тяжело. Потеть будешь, как лошадь. Сердце будет колотить, и ночами будет жарко так, что одеяло скинешь. Но тело возьмёт больше за то же время.

— Давай.

— Дурак, — сказал мужик беззлобно и начал отмерять.

Было тяжело, лекарь не соврал. Каждый вечер после двойной дозы меня выворачивало жаром, тело горело изнутри, пот катился ручьями, тюфяк промокал насквозь. Ночами я лежал и слушал, как сердце гонит кровь, быстро, гулко, и чувствовал, как что-то внутри меняется. Не могу объяснить точнее. Лёгкие дышали легче. Мышцы на руках, на ногах, на спине подтягивались, уплотнялись, хотя я почти не двигался. Воздух, который раньше казался разреженным и пустым, стал гуще и плотнее, будто в нём появилось больше того, что нужно телу.

На третий день, когда жар после вечерней дозы схлынул и я лежал в темноте, мокрый, разглядывая каменный потолок, решил потратить очки.

Двенадцать очков закалки, заработанных во Мгле. Десять за лот. Система предлагала два варианта: воспоминания носителя или знания о мире. Я выбрал первый.

И мир погас.

Вспышка. Я стоял на каменной площадке, открытой всем ветрам, и руки были детские, тонкие, смуглые, с цыпками на костяшках. Передо мной на подушке из вытканной шерсти лежало яйцо. Большое, с голову взрослого человека, серо-синее, с прожилками, как молния на грозовом небе. Тёплое. Я чувствовал тепло даже на расстоянии вытянутой руки.

Вокруг стояли люди. Старики в тяжёлых плащах, женщины с заплетёнными косами, мальчишки моего возраста, с широко раскрытыми глазами. Дед, огромный, бородатый, с руками как корни, стоял за моим плечом и гудел басом: