Книга Укротитель Драконов 1, страница 62 – Ярослав Мечников

Гарь откинулся назад и улыбнулся. Ожог на его щеке в свете лампы казался чёрным.

Я не успел понять, что именно он передал, потому что барак двинулся.

— Да хрен с ним, с Репьём! Лупи этого!

Кто крикнул — не разобрал, но крик сработал, как искра в сухой траве. Справа бросился первый, низкий, быстрый, плечом вперёд. Я встретил его локтем, коротко, в скулу, тот отлетел назад, запнулся о чьи-то ноги и сел на пол. Второй налетел сбоку, я развернулся, впечатал основание ладони ему в нос, и руку пронзило болью до плеча. Третий уже схватил сбоку и толкнул в месиво.

Потом прилетело сзади.

Удар в почку. Знал, что это Шило — упел краем глаза увидеть его лицо в толпе. Кулак вошёл неуверенно, словно бьющий сам не верил, что бьёт, но попал хорошо. Меня бросило вперёд, колени подогнулись, и я не упал только потому, что вцепился в край ближайшей койки.

А дальше их стало много.

Удар в бок, в спину, по рёбрам. Пинок по голени, от которого нога поехала. Я упал на одно колено, и по голове прилетело что-то тяжёлое, может, кулак, может, локоть. Во рту стало солёно. Попытался подняться, получил ещё, в висок, в плечо, и завалился набок, на доски. Закрыл голову руками, подтянул колени к животу. Били ногами. Не все, может, половина, остальные стояли и смотрели, но и половины хватало.

Удары падали со всех сторон, глухие, тупые, через худое тело до костей. Я лежал и не кричал, нечем было кричать, воздух выбили из лёгких первым же ударом под рёбра, и я хватал его ртом, маленькими глотками, между пинками, и думал одно: голову, держи голову, руки не опускай.

Потом стало тихо, или показалось, что стало тихо, потому что в ушах зашумело, густо и ровно. Свет лампы за закрытыми веками стал красным, а потом серым, а потом никаким.

* * *

Первое, что увидел, когда открыл глаза, — потолок Лекарьской. Тот же камень, те же масляные лампы в нишах, тот же запах трав, крови и серы.

Тело болело от макушки до пяток, как сплошной синяк. Рёбра слева отзывались на каждый вдох, губа распухла, а правый глаз открывался на треть. Пальцы на правой руке двигались, но с трудом, кисть замотана в тряпку, пропитанную чем-то остро пахнущим.

— Очнулся, — сказал Костяник, не оборачиваясь. Мужчина стоял у верстака и перетирал что-то в ступке. — Два дня провалялся. Ты мне тут прописку оформляешь, что ли.

Я попробовал сесть. Получилось со второй попытки, если держаться за край койки и не дышать глубоко.

— Рёбра? — спросил я.

— Трещина, скорее всего. Одно, левое, нижнее. Остальное — мясо. Отёк сойдёт, синяки сойдут. Пальцы целы, хотя ты явно старался их поломать. Голова… — Лекарь повернулся, глянул на меня. — Голова цела. Повезло. Или кость у тебя крепче, чем выглядит.

Он вернулся к ступке.

— Семерых наказали, — сказал буднично. — Репья — в яму на трое суток. Двоих его дружков — по сорок ударов. Остальным — наряды на навоз, неделя. Рыжая утром пришла, посмотрела на тебя. Седой, кстати, всё слышал — всегда всё слышит, он за дверью стоял, а не ушёл. Просто ждал, чем кончится.

Костяник замолчал, продолжая тереть. Ступка скрежетала о пестик.

— Знаешь, что самое трудное в этом бараке? — спросил он, не глядя на меня. — Не побои. Побои — дело обычное, отлежался и дальше пополз. Самое трудное — не прогнуться. Когда тридцать рыл стоит вокруг и каждый говорит: отдай, поклонись, подчинись. И ты знаешь, что если поклонишься — перестанут бить. Просто встань на колени и скажи «да», и всё кончится. Вот на этом месте ломаются, Падаль. Не на побоях, а в момент выбора.