Книга Искра. Ледяное Пламя, страница 33 – Ирина Савицкая

Тот, кто ушел в ночь

Во дворе Михай отложил меч.

Он тренировался до изнеможения — рубящие удары, выпады, блоки. Снова и снова, пока руки не начали дрожать, а спина не покрылась потом, застывающим на холоде.

Он тоже слышал.

Не звуки — стены во дворе толще, чем в доме. Но он видел свет в окне. Видел, как пришел этот инквизитор. Видел, как закрылась дверь.

И понял.

Михай посмотрел на окна, в которых горел теплый, уютный свет, и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно — глухо, беззвучно, как падает камень в глубокий колодец.

Она никогда не будет его.

Он знал это всегда. С самого первого дня, когда увидел ее — чужую, странную, с котом на руках и стальными искрами в глазах. Знал, но надеялся. Надеялся, что однажды она посмотрит на него не как на верного пса, а как на мужчину.

Не посмотрела. И не посмотрит.

Он поднял меч, вложил в ножны, накинул плащ и тихо вышел за ворота. В ночной дозор.

Пусть будет с кем хочет. А он будет делать свое дело — охранять, защищать, ждать у дверей. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что без него она пропадет.

А она не должна пропасть. Никогда.

Ночь приняла его в свои объятия — холодные, темные, честные. Михай шел по пустым улицам и слушал тишину. Где-то там, в доме, она была счастлива. И этого было достаточно. Почти.

* * *

Утром Алиса проснулась одна.

Но в этот раз рядом на подушке лежала записка. Не короткая, не торопливая — длинная, на целой странице, исписанная твердым, резким почерком человека, который привык не оставлять следов.

Она развернула лист, и сердце пропустило удар.

«Я ушел рано, потому что если бы остался — не ушел бы никогда. Ты — мое наваждение, моя слабость, моя сила. Я вернусь вечером. Жди. И знай: я думаю о тебе. Всегда. Твой Влад».

«Твой». Не «инквизитор такой-то», не «Влад фон Торн». Просто — твой.

Алиса улыбнулась, прижала бумагу к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Глупая, девчоночья улыбка, от которой самой стало смешно.

— Прогресс, — сказала она Леве, который уже вернулся и сидел на подоконнике с выражением глубочайшего кошачьего осуждения. — Он учится.

Кот фыркнул так выразительно, что любое слово было бы лишним. Потом демонстративно отвернулся к окну, выставив хвост трубой. Мол, я этого не одобряю, но кто меня спрашивал.

В дверь постучали.

Коротко, сдержанно — так стучат люди, которые привыкли не вторгаться, но и не ждать слишком долго.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошел Лютобор.

Вид у него был… Алиса не сразу подобрала слово. Помятый? Нет, хуже. Осунувшийся. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, рубаха мятая — будто он не ложился совсем. Или ложился, но не спал.

— Завтракать будешь? — спросил он хрипло.

Голос сел, будто он долго молчал или, наоборот, кричал — но не могла же она не услышать?

— Буду.

Лютобор кивнул, поставил на столик поднос. Чашка с дымящимся чаем, тарелка с теплыми лепешками, мед, масло. Он знал, что она любит. Он всегда знал.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится вина. Глупая, ничем не обоснованная, но липкая, как смола.

Лютобор не уходил. Стоял у двери, смотрел куда-то в сторону, на стену, на картину, на Леву — куда угодно, только не на нее.

— Я слышал, — сказал он наконец. И замолчал.

Алиса ждала.