Книга Советы юным леди по безупречной репутации, страница 138 – Софи Ирвин

Мелвилл зажмурился, словно пытаясь защититься.

— Не знаю, как я могу это… исправить. Я пришел сюда, чтобы…

— Прошу вас, просто уйдите, – прошептала Элиза.

Мелвилл взглянул на нее и сказал:

— Я люблю вас.

Для Элизы эти слова стали последним, убийственным ударом. Слезы потекли по ее щекам, задрожал подбородок, она обхватила себя руками, словно боялась, что если опустит руки, то рассыплется в прах.

— Я вам не верю, – повторила она.

Мелвилл молча кивнул, поднял глаза к потолку. Казалось, он тоже пытается сдержать слезы.

А потом ушел и он.

Всю следующую неделю Элиза не покидала Кэмден-плейс. Чтобы выйти на люди, требовалось надеть общественно приемлемую личину, а Элиза… в ее душе зияла огромная открытая рана – такую не замаскируешь светской болтовней. Потому она спряталась за стенами дома, своей безопасной гавани с самого приезда, и предалась всесокрушающему отчаянию.

Потеря и Мелвилла, и Сомерсета за один вечер, в одном пикирующем падении, была неизмерима, и сначала Элиза не могла разобраться, какая часть боли какой утрате принадлежит. Она оплакивала потерю обоих: мечту о жизни с Сомерсетом, несколько месяцев радости, соединившие, как она думала, ее и Мелвилла. Любовь, от которой она отказалась, и любовь, которой никогда не существовало на самом деле.

— Это все было ложью, Маргарет, – прошептала Элиза подруге в ту первую ночь. – Это все было ложью.

Они лежали в кровати Элизы, и Маргарет гладила ее волосы. Она не спросила Элизу, нуждается ли та в компании. В сущности, она не отходила от кузины ни на шаг с того момента, как нашла ее, рухнувшую на пол в гостиной.

— Мне очень жаль, – сказала Маргарет, бережно стирая большим пальцем слезы со щек Элизы. – Мне очень жаль, дорогая.

Засыпая, Элиза держалась за руку Маргарет в тщетной надежде, что подруга станет ее якорем, и, когда она проснулась на следующее утро (очень рано, небо только начало светлеть), их пальцы по-прежнему были переплетены. Занимался рассвет, а Элиза лежала неподвижно, отсутствующе глядя в потолок.

Кто она сейчас, спрашивала себя Элиза, если женщина, которой она стала, произросла на почве обмана и вероломства? Во что она превратилась? Ее отказ Сомерсету, ее нежелание вернуться в состояние ничтожной и мелкой вещицы выглядели смехотворно, ибо теперь она мельче, чем когда бы то ни было прежде. Мельче, чем тихая мышка мисс Бальфур, в которую влюбился Сомерсет; мельче даже, чем безвольная графиня, какой она была до того, как Мелвилл, смахнув с нее пыль, заставил ее снова ощутить себя блистательной.

Пожалуй, она не художница, ибо как ей теперь понять, есть ли у нее хоть какие-то способности? Возможно, она такая же самодовольная гусыня, как мистер Бервик, бездарная, не ведающая, что люди смеются над ней за глаза. Если она чувствовала себя желанной, когда за нее сражались два джентльмена, то какой она стала сейчас, потеряв обоих?

Потолок не мог предложить ответы на вопросы Элизы, но она не отрывала от него взгляда.

— Может, пойдем позавтракаем? – прошептала Маргарет, проснувшись… секунды, минуты, часы спустя – Элиза не знала.

— Нет, спасибо, – вежливо ответила Элиза.

«Полежу в постели еще немного», – подумала она.

Возможно, кровать станет ее домом навсегда.

Потолок окрасился в желтый, потом в розовый, пурпурный, голубой. День проходил мимо. Маргарет появлялась время от времени, приносила чай, лимонный пирог, журнал в надежде развлечь Элизу. Та послушно и старательно пила, жевала, листала страницы, ибо разве Маргарет виновата, что все обернулось таким кошмаром? Ей и так пришлось взять на себя роль сиделки, а ведь до момента, когда она лишится свободы, оставались считаные дни. Но сама Элиза была не способна позаботиться о себе, вернее, пожалуй, была способна, просто ее это больше не волновало. Она не могла себе представить, что когда-нибудь почувствует что-то иное, кроме боли, и пока ни единой частичкой своего существа не была готова попробовать.