Книга Бездна с мягкими стенами, страница 47 – Анна и Сергей Литвиновы

Через три дня позволили наконец позвонить мадре, и разговор я тщательно продумал. Бодро доложил: не голодаю, чувствую себя норм. Потом перешел к теме:

— Мам, хотел сказать, что мне привезти надо.

Медсестра немедленно навострила локаторы. Все они любили в подобные моменты влезать и орать: «Нет, это запрещено!», отнимали драгоценные секунды. К тому же сегодня дежурила вредная, с которой мы с первого дня не поладили.

— Виноградный сок, только обязательно в пакете, не в стекле. Пряников шоколадных.

Медсестра молчала. Список разрешенного висел на стенде, и я его внимательно изучил.

— И еще, – намеренно продолжил я после паузы, – привези, пожалуйста, бублю.

Тут грымза сразу влезла:

— Меркулов! Что ты несешь? Какая-такая бубля?!

Я отрезал:

— Кондитерские изделия не запрещены. Мам, ты поняла? Бублю очень хочу.

Она на секунду растерялась:

— Бублик? С маком?

— Без разницы. Любую бублю.

— Не сюсюкай, Меркулов! Не маленький! – рявкнула медсестра.

Но я намеренно закосил под совсем ребеночка:

— Бублю пливези, холосо?

И очень надеялся: мадре догадается.

На следующий вечер принесли передачу.

Проверяли их, как утверждала многоопытная Сюзи, два раза. Что-то сразу возвращали родителям в предбаннике перед отделением, а потом еще дополнительно в сестринской пересматривали. И запросто могли отжать, к примеру, дорогой сок – под предлогом, что крышка плохо запаяна. Конфеты тоже тырили: Сюзи недавно пожаловалась, что ей всего пять любимых карамелек передали, а на другой день она своими глазами видела, как медсестра их из кармана халата достает и пожирает.

С моим виноградным соком сегодня все оказалось в порядке. Пряников тоже достаточно, штук пятнадцать. Когда увидел бублик, запакованный в целлофан, расстроился: вероятно, мадре не вкурила. Но на всякий случай распечатывал его, накрывшись с головой одеялом. (Днем под ним прятаться не запрещалось, только ночью.) В любом нормальном коллективе, когда в одно лицо шакалишь, мигом бы затроллили. Но здесь, в психушке, никто ничему не удивлялся. Даже когда Петечка, бессловесный дауненок, добавлял горчицу в манную кашу.

Оставил щелку, чтобы проникал свет, разодрал целлофан и увидел: в бублике – аккуратный, практически незаметный разрез! А в нем – то, что и просил. Категорически запрещенная в нашей дурке жвачка. Она же – бабл-гам (ну или бубль-гум, если читать не по правилам английского языка). В детстве я называл ее «бубля». Мадре – красотка! Догадалась! Запихала в кондитерское изделие десять белых подушечек, каждая аккуратно в пленку обернута, чтобы крошки не прилипли.

Понятно, дело не в том, что пожевать хотелось. Я рассчитывал, что именно бубля поможет мне победить систему.

Немедленно начал практиковаться. Оттяпал от жвачки четвертушку, разогрел во рту, приклеил с внутренней стороны самого дальнего верхнего зуба, раскатал языком – чтобы по площади как гадская табла.

И когда вечером медсестра явилась с лекарствами, провел эксперимент. Удался он ровно наполовину: я положил колеса в рот и, прежде чем запивать, одно из них приклеил. Но перепутал: во рту остался безобидный фагарсин. Однако в целом план работает! Значит, в следующий раз буду умнее. Фагарсин – он чуть шершавый, с полосочкой посередине. А рапиридон – в сладенькой оболочке. Надо не только подвижность языка разрабатывать, но и чувствительность вкусовых рецепторов.