Книга Школа. Никому не говори. Том 3, страница 30 – Руфия Липа

Неприятные эмоции нахлынули вновь, испортив настроение. Сэро разозлился, сбросил наушники и выключил плеер. Музыка больше не успокаивала и успокоить не могла.

Повеса не раз слышал, как мама в разговоре со знакомыми за хладнокровие и сдержанность в шутку называла Имира «железным дровосеком». Сэро за свои шестнадцать лет видел отличника плачущим только дважды: в раннем детстве и в ожоговом отделении центральной городской больницы Новосибирска. И оба раза Имир плакал бесшумно – только слезы катились по расстроенному лицу из покрасневших глаз.

Первые слёзы брата запомнились ему очень хорошо. Он запамятовал черты лица новенькой воспитательницы, что как исступлённая орала на его ровесницу, которую заставила несколько часов просидеть на ночном горшке из-за мучительных колик. В памяти всплывала лишь размытая злобная, озверевшая, почти обезьянья гримаса, обращённая к нему пятилетнему, едва он попросил тётю отпустить заплаканную девчонку. Следом за словами: «Ах ты ж выродок!» – прилетела крепкая пощёчина. Имира же, попытавшегося пихнуть работницу, схватили за шиворот, силой нагнули над умывальником и обрушили на голову жидкое содержимое нескольких горшков. «Тебя искупали в моче, а меня в чём мать родила выставили на подоконник. Старшая группа, что на площадке гуляла, крепко поржала с моего зада, – печально хмыкнул он. – У чужой воспиталки, увидавшей меня в окне, такая физиономия была! Бежала она к нам как на пожар».

Близнецы не знали, были ли их родители в курсе инцидента. Новенькая ретивая работница в детском садике больше не появлялась. Лала странное поведение близнецов, последовавшее вслед за тем днём, называла не иначе как дурным глазом и порчей. Сэро резко замолчал, не ронял даже звука, казалось – и не дышал. А Имир безо всяких поводов постоянно беззвучно плакал, лишь изредка всхлипывая. Мать оббежала всех врачей, гадалок и знахарок в округе и за его пределами, но никто не мог объяснить причины и излечить угрюмое молчание одного ребёнка и нескончаемые горькие слёзы другого. Всё закончилось само собой. Через пару месяцев Сэро неожиданно открыл рот со словами: «Яблочко хочу!», а Имир успокоился. Лала и Алмаз тогда на радостях сделали крупное пожертвование церкви и с тех пор начали соблюдать все православные посты.

Вторые слёзы Имира повеса запомнил ещё лучше. Он бы с радостью выкинул болезненные воспоминания из памяти, омрачавшие само его существование, но это было, к его глубокому сожалению, невозможно. Воспоминания были на редкость чёткими и яркими даже спустя почти пять лет: больничная палата, беззвучно плачущий от чудовищной боли брат, Сэро, виновато скрючившийся на стуле, не в силах облегчить мучения близкого человека.

«Если бы ты не пошёл следом, братишка, то под раздачу бы не попал. – Брюнет прикрыл чёрные глаза, пытаясь справиться с гнетущим чувством вины. – Не провалялся бы потом несколько месяцев в кровати, но и меня бы, возможно, на свете уже пять лет как не было. И с тех пор ты постоянно следишь, дабы я опять что-нибудь не выкинул. Но мы уже не дети, брат. И я не обязан регулярно перед тобой отчитываться. Пусть я не так умён, как ты, но мне и этого вполне достаточно. Мне вечно ставят тебя в пример. Ты никогда не позволял себе в открытую ни психовать, ни обижаться, ни скулить от боли, ни тем более пасовать назад. Если за что-то берёшься, то всегда доводишь дело до конца и за слова гарантированно отвечаешь. Вывести тебя из равновесия непросто, но всё-таки возможно… Правда, потом этому никто рад не будет. В первую очередь, я. Про Любу и заброшки – хм, я тебя услышал, только мне ни холодно, ни жарко. Своя думалка на плечах имеется»