Книга Русские заветные сказки, страница 78 – Александр Николаевич Афанасьев

Как это часто бывает с другими сказками сборника, при прочтении этой истории приходит на ум множество аналогов из мировой культуры. От древнеримских анекдотов до не раз упомянутого Джованни Боккаччо с его «Декамероном». С древности смех использовался как защитный механизм, в том числе в контексте сексуальных отношений. Например, в теремах размещали изображения эротических сцен. В Античности о плотском говорили смело, и только христианство вынесло это за пределы дозволенного. Потом то же самое повторилось уже в Возрождение, которое и возрождало её саму – Античность. В том числе и в вопросах интима, пола, плотских отношений.

Всё потому, что главные герои в таких произведениях – обычные люди, с вполне обычными желаниями, качествами и поступками. Но поэтому перед нами и заветная сказка, чтобы во многом быть ближе к сатирическим побасёнкам самых разных исторических периодов и уголков планеты. Так, например, вспоминается антология «Сто новых новелл», написанная Филиппом де Виньёлем в середине XV века. В этой книге представлены непристойные по средневековым меркам истории, в которых высмеиваются сексуальные девиации, внебрачные связи и религиозное лицемерие людей, живших при дворе бургундского герцога Филиппа Доброго.

Вот и в сказке главная героиня – молодая девушка, барыня, которой по всем правилам её времени полагалось быть воплощением целомудрия. Вместо того чтобы выражать скромность, сохранять чистоту до свадьбы и вообще, всячески выказывать кротость, наивность и неосведомлённость в половых вопросах, она представляется раззадоренной барыней. Как художественный приём, такой подход известен как антитеза. Противопоставление внешних качеств, ролей, сцен, положений, значений одной и той же фразы, ритмов речи. Пример: человек делает что-то важное, интеллектуальное, возвышенное, и этот акт прерывается чем-то низменным и телесным. Вот и в нашем случае, вместо возвышенной и чистой барышни мы видим разбитную девицу.

Главный герой – Иван – сын богатого отца, который каждый раз берёт у него всё больше денег якобы на всевозможные деловые сделки. Да только под делами Иван подразумевает совсем не применение своих финансовых навыков. Всё, чем он занят, – это выпрашиванием (на отцовские деньги) у молодой барыни возможностей посмотреть на её прелести. Постепенно дело доходит до самого запретного, да так, что абсолютно всё оборачивается в пользу Ивана. Параллельно отец Ивана наведывается к дому барыни, чтобы узнать, на что же тратит сын его средства.

Разгорячившаяся девушка сама готова вернуть ему с лихвой все последовательно отданные ей деньги, только бы он удовлетворил её страсть: «Я у тебя шестьсот взяла, а отдам тысячу двести, только ткни в срединку!».

Вот вам и переворачивание ожидаемых правил, выход за пределы пристойного понимания. Девушка, от которой ждут застенчивости и скромности, сама занимает активную позицию соблазняющей, да ещё и приплачивающей за блуд. В этом и кроется комический принцип – в неожиданной, противоположной картине привычного мира.

Добавляет остроты анекдотический финал: «Отец глядел-глядел, не вытерпел и закричал из-за решётки: – Бери, сынок, копейка на копейку – хороший барыш!».

Но как бы мы ни развлекались за чтением этой заветной сказки, нельзя забывать, что образ раззадоренной барыни вполне может быть родом из амбивалентности восприятия мужчиной женщины. Двойственность ожиданий и связанных с ними томлений кроется в одновременном желании овладеть женщиной и получить от этого наслаждение – со страхом. Быть отвергнутым, погибнуть, стать зависимым от её чар и т. д. Это связано и с образом «зубастого лона», о котором идёт речь в комментарии к сказке «Щучья голова». Мужчина и желает «раствориться» в этом лоне, и боится погрузиться в то неизвестное, что всегда пугает. К тому же обусловленная природой мужская полигамная тяга к разнообразию ищет и целомудрия (что важно элементарно в плане сохранения здоровья своего и потомства), и развратности, обещающей большее удовольствие. Архаичное восприятие мужчиной женщины как источника греха, зла, соблазнения принимает в типичной сатире XVIII–XIX вв. «облегчённые» черты забавной юморески.