Книга Русские заветные сказки, страница 75 – Александр Николаевич Афанасьев

К тому же, органы оплодотворения в первобытном анимизме воспринимались как обладающие самостоятельным сознанием либо продолжающим действовать, даже будучи отделённым от тела. Вспомним и миф об овдовевшей Исиде, ищущей потерянный фаллос Осириса.

Подтверждением тому становится и таинственность процесса воспроизведения, и его импульсивная бессознательность, в котором органы оплодотворения действуют как бы помимо, а то и вопреки желанию человека. Отсюда и представление о фаллосе как о живом существе, могущем действовать отдельно от человека или быть неуправляемым.

Так, сквозь шутки над запретным, над всем, что полагается прятать, обнаруживается целый историко-культурный слой, связывающий шаловливую побасёнку с архаичными ритуалами торжества жизни в глубокой древности.

Эта сказка выделяется среди прочих (и в этом схожа с ещё одной сказкой сборника – «Чудесная дудка») тем, что в ней гораздо больше примет волшебных сказок^[45], чем во всех остальных заветных историях. Она даже начинается как классическая, самая что ни на есть традиционная, хрестоматийная сказка, и, если бы не ожидаемо «взрослые» сюжет и развязка, неискушённый читатель мог бы некоторое время оставаться в счастливом неведении. Правда, недолго.

Хотя начало «в некотором царстве, в некотором государстве жили-были три брата…» не предвещает ничего этакого, очень скоро нас вводят в курс дела. Согласно сюжету, братья хотят жениться, бросают жребий, кому чем из имения владеть. И, как водится, младший традиционно остаётся не у дел. Но уже в следующем сюжетном повороте появляется наш любимый пуант – внезапный и неожиданный поворот. Младший брат – именно тогда, когда мимо проходит купеческая дочка, вслух сетует, что у него всего-то и есть, что «хуй по колена». Мотив, когда мужчина похваляется своим утрированно большим детородным органом – отсылка к фаллическим культам, свойственный большинству культур мира. Гипертрофированность (реальная, вымышленная, желанная – неважно) мужского полового члена связана с порождающей силой жизни, символически представленной в виде фаллоса. Ему посвящали статуи, фигуры, которые ставили в значимых для общины местах, им поклонялись, считая, что чем больше этот символ плодородия (и в сооружении, и у мужчин), тем более богатым будет и урожай, и прирост самой общины.

Отвлечёмся от этого более чем яркого образа и вспомним, что младшему брату в сказках поначалу привычно не везёт. Он обделён, унижен, его ни в грош не ставят. Объяснение этому родом из архаичной реальности. Старший сын, первенец – гордость и успокоение рода, символ его продолжения, обещание выживания, ведь он не канет в небытие. Первенцу завещают главную и бо́льшую часть наследства, ему вообще достается всё лучшее. Второй сын – тоже повод для большой радости, но уже, как говорится, не от всего сердца. Однако ему по-прежнему присуждают блага и возможности, пусть и в меньшем эквиваленте. А вот третий сын уже воспринимается иначе. Он становится в роду кем-то вроде армейского «салаги», мальчика на побегушках, живущего в режиме «принеси-подай», объекта насмешек. В мужском сообществе – максимально незавидная роль. Но как мы знаем, в сказках такие Иванушки-дурачки впоследствии способны достичь всевозможных целей и стяжать как материальные блага (жар-птицу, крылатого коня, сундук с сокровищами, скатерть-самобранку, полцарства и т. п.), так и духовные (принцессу и её любовь и т. д.). Таким образом, сказки указывают сразу на несколько ключевых законов бытия. Во-первых, не всегда, что дано – непоколебимо и незыблемо. Если ты по праву рождения сыт и счастлив, это не значит, что и впредь тебе суждено почивать на лаврах. И наоборот: родившись в бедности, живя в несправедливости, не стоит унывать и думать, что так будет вечно. Не упусти удачу, лови её за хвост, как Иванушка – условную жар-птицу!