Книга Не проси, страница 127 – К. Блэквуд

— Я показываю.

— Ты показываешь мне игрушку для погребения.

— Это не игрушка.

— Тогда что это ?

Один из молчащих жрецов вдруг застонал. Низко, сдавленно. Его руки задрожали, он потянулся к своей дощечке, но палочка выпала из пальцев. Сехем бросился к нему, однако тот уже царапал ногтем прямо по дереву. Кровь выступила сразу.

НЕ В РЕБЁНКА.

НЕ В РЕБЁНКА.

НЕ В РЕБЁНКА.

Менна почувствовал, как шумит кровь в ушах. Сердце колотилось ещё сильнее.

— Что это значит?

Сехем отнял у жреца дощечку. Тот начал биться, пытаясь писать дальше, но двое других удержали его за плечи. Повязка на его рту намокла. Глаза вылезали из орбит.

— Ему нельзя было смотреть на тебя, — тихо сказал Сехем.

— Почему? Я не понимаю.

Сехем положил глиняную фигурку обратно на стол.

— Потому что он понял раньше тебя, Менна.

Менна шагнул к нему, схватил за край одежды, и начал трясти.

— Скажи прямо хоть раз, жрец! Хоть один проклятый раз скажи! Что нужно сделать? Как спасти мою дочь! Ну же!

Сехем не сопротивлялся. Он просто болтался в руках Менны, как тряпичная кукла.

— Для такого голода нужна дверь, которая сама держит себя закрытой. Которая не треснет, устоит.

— Что это значит? Говори!

— Камень держит, пока не лопнет. Слово держит, пока его не повторят. Печать держит, пока кто-то помнит, зачем она поставлена. Ребёнок не удержит. Больной не удержит. Тот, кто просит вернуть утраченное, тоже не удержит. Он откроется изнутри.

Менна отпустил его.

В комнате стало тесно. Лампы все ещё коптили. Песок сыпался откуда-то сверху тонкой струйкой и уже образовал на полу маленький холмик.

— Кто тогда сможет удержать это? — спросил Менна.

Сехем не ответил. Ответ уже стоял перед ним. Сверху закричали.

Крик был женский. Не Неферет. Менна понял это сразу, но всё равно сорвался с места. Он выбежал из нижней комнаты, ударившись плечом о косяк, и почти бегом поднялся по лестнице. На ступенях хрустел песок. Один раз он поскользнулся, содрал ладонь о камень и побежал дальше, оставляя красный след на стене.

Во внутреннем дворе была давка.

У южных ворот собрались люди. Не внутри — снаружи. Но створки ходили ходуном под глухими ударами, засов скрипел и прогибался, и через щель внизу тянулись окровавленные, ободранные руки. Грязные пальцы царапали камень, пытались подцепить засов, скребли так сильно, что ногти оставались в щели. Кто-то с той стороны звал жрецов. Кто-то обещал золото. Кто-то просто стонал: «Хлеба». Голоса сливались в один мокрый, голодный шум.

Во дворе младший жрец, тот самый, который просил впустить женщин, стоял на коленях у разбитого сосуда. Он держал в руках кусок хлеба и ел его вместе с песком. Жевал быстро, жадно, давился, плакал. Перед ним лежала перевёрнутая корзина с храмовыми лепёшками. Несколько послушников дрались за них, пихаясь локтями, как торговцы на плохом рынке. Один мальчик вцепился зубами другому в кисть. Не зло, не с яростью — деловито, будто рука была частью трапезы.

Менна увидел Неферет у стены. Она держала Тию на руках. Девочка уже проснулась, но не плакала. Её глаза были широко открыты.

— Менна! — крикнула Неферет и потянулась к нему рукой.

Он бросился к ним.

— Что случилось?

Неферет показала на руку дочери.

Пепел осыпался. Чёрный знак раскрылся шире. Теперь это уже не был маленький порез или странный ожог. На коже Тии проступал чёткий контур двери. Тонкие линии уходили под кожу, ветвились по запястью, поднимались к локтю, как корни растения, которому не нужен свет.